«ПОЗДНИЙ ВИРАЖ» СЕРГЕЯ ПОПОВА

Мощно-напевный стих, сразу создающий атмосферу конкретики, прошитой золотистыми нитями вечности — коли упоминаются имена муз:

Районный ДК закрывался, и гас
фонарь у служебного входа —
и шла по звонку Мельпомена в отказ,
звала Терпсихору свобода.

Кружки прекращали свою колготу,
объект принимала охрана,
и вскачь по ступенькам с конфетой во рту
слетала фанатка экрана.

Сергей Попов круто заваривает алхимическое действо своих созвучий, и, дозированно мешая конкретику и воздушную ажурность, создает произведения фактурные, выпуклые, предельно насыщенные эмоционально и психологически.
Новая книга Сергея Попова, вышедшая в 2025 году в издательстве Евгения Степанова «Вест-Консалтинг», наименована «Поздний вираж» — название это, конечно, неслучайно.
Чеканом — телеграфной дробью существительных начинающее стихотворение — разматывается, вбирая в себя все больше и больше элементов мира; и одинокий (кажется — тощий, как штырь) ходок, перекликается с необходимостью помнить «Отче Наш»: сердцем помнить основную молитву:

Рождество. Пустырь. Холодок. Ледок.
И заядлый в местности той ходок.

И занятный в песенке той зачин
без каких-то выдуманных причин.

Просто черт налево ли, по кривой
в никуда наладился, сам не свой,

где на склоне дня торопясь во тьму,
рассуждать о принципах ни к чему,

а крутой осваивая вираж,
нужно помнить — ровно как « Отче наш» —

про такую власть запредельных сил,
что не каждый голову тут сносил.

Стих Попова не прост: он ветвится и разветвляется, играя, но совершенно всерьез, придаточными предложениями, утончающими и уточняющими смысл всего… происходящего.
В каждом стихотворении — своя внутренняя драматургия.
Каждое — вспыхивает, золотясь метафизически, на солнце духа.
Равнодушие современного мира к поэзии, к поэтическому волхвованию-пророчеству, дается через визуальный ряд: картины четкие, и дым, упомянутый в первой строке, словно показывает всю зыбкость этих картин: без словесной основы, без основополагающей идеи:

Стихосложенья осевший дым
не представляет собой угрозу
городу, что представал родным,
родине, что перешла на прозу.

За вычитаньем опасных рифм
следует разукрупненье мира —
воспоминания входят в Рим
и превращаются в сердце Рима.

Интересно-ностальгически и с игрой незримого, всепожирающего огня времени — возникает портрет школы: холодноватые взмывы января блестяще бликуют при этом:

Эники-беники ели варе…
Школа в рассветном горит январе.

Пламенем синим, индейским огнем
здешней киношки охвачен объем.

А вместе с Б восседала на тру…
В зальчике яро знобит поутру.

Чинч по раскладу сценария гук —
старый «Смит-Вессон» покруче наук.

Обрываются знаменитые считалочки.
Завершаются — как и все.
Остаются бесконечные поля глубокой и колоритной поэзии, свидетельствующие о своем времени… о всех временах…

Александр БАЛТИН