ЮБИЛЕЙ ОЛЕГА ХЛЕБНИКОВА

Мера всеобщности, растворенная в крови, растворенная в стихе…
Родина: круг, который хочется любовью вписать в космос собственного мировосприятия, отсюда дышащие любовью к ней строки:

Я хотел бы родиться в Смоленске и Ленинграде,
в Ярославле, Орле, Иркутске — чтоб быть земляком
ростовчанам, воронежцам — Родине, Господа ради!
Чтобы знала меня, вспоминала за то, что знаком.

Я уже не готов достучаться своими словами
до чужих и угрюмых, не верящих ничему.
А вот если б считались мы все земляками,
с одного свята места всем миром роптали Ему!..

Однако именно тонкость метафизического окраса определяет бытование стихотворения; коли ороговели сердца так, что не достучаться, то только такой вариант землячества поможет движению любви.
Мало ощущаем оную — поэзия помогает настроить сердце на нужную волну.
Поэзия Олег Хлебникова, которому 9 июля этого года исполнилось 70 лет, — конкретная, множество существительных сущностно подтверждают это, вместе с тем — воздушная, порою ажурная, при чем воздух этот — воздух света, прозрачный воздух высокой культуры, красивый космос всеобщности.
Скупость словоупотребления рисует чудесные картины, необычность эпитетов может завораживать — как, например, такое определение луны:

Дикорастущая луна,
а тело — на ущерб…
Но люди благостны. Страна
чудна. Создатель щедр.

Луна — как природный перл, а стих по-хорошему жёсток, упруг.
Поэзия густа — медом содержания и отменной выделкой строк; льется стихотворение, движимо особой своей, неповторимой музыкой, льется, словно течением нежно перебирая подробности и живописуя данность мира:

Мир делился на чужое и свое,
своего намного больше было в нем:
дом, и дворик, и домашнее зверье,
даже облако над крышей и двором.

Вся родня была своя — ходила к нам,
и встречали мы ее своей стряпней.
А чужие жили где-то по краям
гулкой сферы, переполненной родней.

Здесь уже — противоположное миру всеобщности: противоположное, вполне логичное для людского, тем паче — детского восприятия, и такое деление на свое и чужое сильно обжигает своим существованием.
По-другому редко умеют люди.
В посвящении Александру Ерёменко своеобычно определяется суть рисунка — зависящая от штрихов, словно поэзия от деталей:

Он живет как поэт — он не пишет стихов,
только странные строчки припоминает.
Ничего нет в рисунке важнее штрихов,
и достаточно их, если кто понимает.

Мистика поэтического действа, словно обращаемая в метафизику: осмысление корней творчества, альфы, работающей в сознанье поэта.
Исследование национальной психологии приводит к формуле тупика, нота обреченности, прозвучав, уйдет в пределы эстетической выверенности стихотворения, завораживая правдой:

Откуда равнодушье это
к своей невосполнимой жизни
у мужичков в российских гетто —
смурных окраинах Отчизны:
в слободках, пригородах, спальных
районах (все — в гусиной коже
бетона)? Не берет тоска их,
хоть их Ты и оставил, Боже!..

Правда всегда наждачно-шероховата, увы.
…Тайные коды крови, горизонты схожести самых близких людей и нечто невыразимое, все же фиксируемое словом:

Глянул в зеркало и увидел
лицо своего отца.
Он лицом перед смертью выдал
страх дожить до конца.

В тебе прорастает отец: в тебе, в любом, что особенно отчетливо ощущается в возрастном регистре серьезности, когда смерть становится отчетливее жизни, а в чем ее суть — не понять…
Олег Хлебников, в поэзии которого будто растворена субстанция самой поэзии, своеобразно зажигает звезды своих стихотворений.

Александр БАЛТИН