Первые шишки упали мимо круглой земли
с ветки крещенской, которую принесли
колядующие дети, пряча похожие лица под
разными масками. Начинается год.

Год начинается с детских мешков,
в которых конфеты, печенье, а взрослым смешно.
Дети в масках нестройно поют про младенца Христа,
вола и осла, и их песня невинна, проста.

Мокрые валенки на половицу текут,
испуганно нечисть хоронится в темный закут,
жарко натоплено, бросило в пот
хозяев, гостей и детей. Начинается год.

Год начинается с той же зимы, что была
до этих колядок про ясли Христовы, осла и вола.
Взрослые пьют, а дети поют,
словно не угощений — спасения ждут.

Стоит скелет на перекрестке
со скрипкой и, скулу склонив
к надмыщелку (тут мысль о Босхе),
играет траурный мотив.

Вокруг него, темны и ржавы,
чернеют остовы машин,
и храмов обгорелых главы
напоминают: не греши!

Скелет смычком проворно водит
по грифу с лопнувшей струной,
и главная из всех мелодий
беззвучной катится волной.

Лежат на сломанном пюпитре
обрывки партитуры, но
(как будто ножницами выстриг
их лично Босх) на них нет нот.

Быть может, реквием не слышен,
а может — похоронный марш,
но (видит Босх) никто не дышит…
Выходит, мир бездушен наш?

И тишину не слышат уши
(наверно, в них залили воск),
а если кто достоин слушать —
про это ведает лишь Босх.

Никто ни с кем не говорит —
наверно, ночь в библиотеке.
На окнах пыльные драпри
задернуты. Смежают веки
гекзаметрические греки,
Сервантес, Сент-Экзюпери,

Ли Бо, Саган, Умберто Эко.
Закрыл глаза Толстого бюст,
угрюмо вслушиваясь в эхо
ничьих шагов. Сегодня пуст
читальный зал, где нервный Пруст
вернуть утраченное эго

не в силах. Аспидная пыль
в лепнине сверху притаилась.
Портреты классиков слепы.
Из шкафа демон книжный вылез —
пьет память букв, съедает известь,
со стен, а буквы, как клопы,

из книг проворно разбежались,
нарушив общий текст страниц.
Осталась только залежалость
бумаги, и последний лист
прочитанный кружится вниз —
и Слово Слов не прочиталось.