Когда, наконец,
                       проясняется небо, когда
гроза, напоследок,
                           артачится и колобродит,
по желобу с крыши
                              бурливо стекает вода,
стареет в полете
                         и скоро под землю уходит.
А ты умываешься
                          этой водой дождевой,
которая необратимо
                                становится Летой,
когда появляется
                           радуга над головой
и скорая помощь
                           несется по радуге этой.

Я — запевала в черноземном хоре:
заматерел, и песенка стара;
поэтому душа впадает в море
и телу покуражиться пора.
Куплю билет и, в наилучшем виде,
подамся в лоно виноградных вин,
расквартируюсь где-нибудь в Тавриде
на фоне экзотических руин
и запою…

Мы разбежались по-простому:
непробиваемый, как танк,
я шел по берегу морскому,
что называется, ва-банк
и думал: — Эдакая дура,
трибогадушувашумать! —
фигура — да, но что фигура,
когда ума не занимать?..

И вот тебе игра природы:
по истеченье многих лет,
однажды расступились воды —
и мы ступили в тот же след.
Порхали прежние Амуры,
сияла вечная звезда,
но от ума и от фигуры
не сохранилось и следа!..

Прохлада с гор
                     спускается в долину,
по склонам облаков переходя
и разминая спекшуюся глину
стремительными каплями дождя.
Закрыв глаза, по запаху прибоя
и вкусу виноградного вина
который век спускаюсь за тобою
в долину тектонического сна.
Глоток-другой забытого «Агдама»
и, наконец, увижу, как живых,
из глины сотворенного Адама
и женщину
                  из капель дождевых…

Это маленькое море —
десять метров глубины,
эти волны в переборе
уморительно смешны.
Человек бывает грешен,
а природа — никогда.
Как песок над побережьем
рассыпаются года.
И звучит забытый говор
по нагайским берегам,
и волна, меняя гонор,
набегает по слогам.
Не тебе ли адресован
этот зов издалека,
это небо над Азовом,
заповедное пока?

Как одинокая луна
сияла женщина на пляже —
ничья на свете не жена
и не возлюбленная даже.
Она морскую глубину
хранила, как зеницу ока,
но кто польстится на луну,
хотя она и одинока?
Народ приехал отдохнуть,
и нет желанья никакого
по-человечески тонуть
за ту луну со дна морского.
Похоже, и любовь моя
определяется тобою
по линии небытия,
а не по линии прибоя.

Одни загорают,
                           другие торгуют —
у каждого смертного свой интерес.
А если шальные дожди атакуют,
то пляжные люди бегут под навес.
Волнуется море, фальшивит гитара,
гетера нетрезвую песню поет;
и там, под навесом, помимо загара,
один покупает, другой продает.
Проходят века,
                          но в плохом сериале
гитара фальшивит на том же ладу,
пока догорает шашлык на мангале,
звезда на востоке и души в аду.

Сидит человек у реки
и слушает голос воды,
и мысли его далеки
от века
             на круге беды.
А век человека влечет
по той траектории, где
река никуда не течет,
и только
                круги по воде.

1
Лето, что ни говори,
натуральный «Абсолют» —
от зари и до зари
птицы райские поют.
Три недели, как живу
от прогресса в стороне,
наблюдая наяву
позабытое во сне:
на рассвете — облачка,
на закате — лепота,
туалет на два очка,
холодильник и плита;
в огороде бузина,
у дороги васильки
и несбыточного сна
переправа у реки…


2
Собрался поработать,
                                      но лопата
элементарно валится из рук,
поскольку солнце клонится к закату
и тени удлиняются вокруг.
Наверное, вечерняя природа
располагает выпить и поспать.
А жизнь идет по дальним огородам —
другой не будет,
                             если не копать.

Когда сентиментальная Луна
заходится маниакальным светом,
я понимаю: красная цена
твоей любви – пятак, на свете этом.
Еще не зачехлили зеркала,
которые застыли между нами,
а ты уже, наверное, была
иными озабочена делами.
Я вглядываюсь в собственные сны
и различаю — темную, сквозную —
зеркальную проекцию земную
на оборотной стороне Луны.