Поле иван-чая, поле ковыля…
Стелется, венчая песню и шмеля.
Стелется и длится клевер-разговор.
Дерево таится в прорези озер.
Зрение иное колет и болит.
Яблоко глазное в яблоню глядит.
Блики яблок зрячих — в призрачном зрачке.
В капельках горячих на щеке.

проскользнуть измерения за
убежать в самоволку
заглянуть в ледяные глаза
волку

в ледяные нули заглянуть
волчье вычерпать лыко
продолжая мерцающий путь
одиноко и дико

оглядеть недотрогу-тайгу
где валежники хвоя
где на тысячи верст ни гугу
вече волчьего воя

прозревая кричи не кричи
у любви под прицелом
лишь крещенский мороз в кирпичи
дышит белым

сквозь века восковая тоска
да строфа-катастрофа
то маячит крючок рыбака
то голгофа

незабвенного инея тень
словно ворон перронный
вдаль глядит заколоченный день
трехоконный

сквозь туман обретая черты
безвоздушен нездешен
как чисты на лице бересты
рты скворешен

дым эдема срываясь с небес
погостит снегопадом
сад утратив заглавную эс
смотрит адом

только детские книги читать
только древо и птица
целокупному взгляду под стать
жизнь седмица

полосатые версты одне
лишь слова светоносны
заоконные зримы во тьме
сосны

Дерево — календарь.
Дерево — поводырь.
След на воде — фонарь.
Кровь на снегу — снегирь.
Дерево нарекли, значит, и быть тому.
С листьями — от земли
в небо
         по одному…

в ночной колодец сколько ни смотри
темно внутри
у глубины его и высоты
твои черты
ночной колодец деревянный сруб
лишь малый куб
бесхозного колодезного льда
внутри звезда

Впопыхах без особых на то причин разбираешь ключи,
по привычке перебираешь отмычки
от замков песочных, от ледяных дворцов…
Прозреваешь, в конце концов, замечая свет на ладони пустой,
нужен ключ золотой.
Понимаешь после, что и скважины нет для ключа.
В сокровенную дверь не нужно даже стучать.
Понимаешь, не заперта, и открыта была всегда.
Обоюдная в глиняной чаше двоится вода…
Понимаешь, что и двери нет, и не было никакой.
Обоюдное небо и море солнечной льется рекой.
Благодатным словом навстречу фасеточным окнам твоим,
где в каждом зрачке между двух глубин
многоочитый молчит Херувим…

бабочки оболочка непроглядна
внутри темно
хотя бы маленькое окно
крошечное окошко
чтобы совсем немножко поглядеть
куда лететь
как жить

бабочка-невеличка
покажи личико
покажи

Не вымеряя оперения…
Как все земные малыши,
хранит дитя-стихотворение
лишь свет в зародыше души.

В ночном стечении-молчании,
в ладонях огненных Творца
не разглядеть первоначального
его лица.

Оно пока что — глина белая.
Не круговерть, но благодать.
Умеет, ничего не делая,
огнем неузнанным сиять.

Сквозит сквозь оболочку тесную
то град, то снежная крупа…
Макнув перо во тьму чудесную…
Внезапно лопнет скорлупа…

Раздвинет музыка незримая
твою заоблачную тишь…
Лишь эту музыку, любимая,
лишь эту музыку услышь…

Стихотворения ветреный мир не достроен.
Взгляд сотворяющий лишь достоин
вымолчать все, что внутри узрел,
пока сквозь себя неустанно глядел
возникновением букв, осмолением слов,
изобилием боли, которая есть — любовь…
Непрошенным, неприглашенным
прозреваешь во храме большой души,
достраивая невозможные, снежные этажи…
Чтобы просто жить.

Осень и синь страницы — замкнутый круг.
Вырваться из больницы; вырваться вдруг.
Только одна дорога. Или река?
Точка любого круга — взгляд в облака.
Взгляд до последней птицы: вскользь и вокруг…
В окна своей больницы с видом на юг.

боль сближает лишь тех у кого болит
кровоточит
боль неотъемлемый сателлит
ее неразборчив почерк
крикнешь прокуренным утром
смерти нет
в ветхое ухо внезапно-цепной болезни
эхом глухим содрогнется не этот свет
Поэт…
с глаз исчезни

Безлюдья следы на ночных перронах.
В падении огненного состава
лишь мельком увидишь огонь в вагонах,
но смутная тьма остается справа.

Да кто я такой? В серебре карьера
машу фонарем, в пустоту врастая.
Ни права, ни крова. Одна лишь вера.
Надежда, любовь и пернатых стая…

Что река, занесенная снегом,
берега в убегании пегом —
бесконечная смена картин…

Что земля, убеленная настом,
тополя в удивленьи глазастом,
целокупного неба сатин…

Что огонь в безымянном камине,
раздуваемый ветром отныне.
Трепетание, треск хворостин…

Что, душа, в ожидании жадном?
Равнодушно встречает в парадном
день февральский. Как прежде, один…
Карантин.

и только печь не устанет жечь
рукописей спесь оберегая речь
когда застывает кровь на порог
ступает древесный Бог
сырые слова у поленьев нетленных в плену
разрастаясь во всю ширину-длину
прорастая в высоту-глубину
оставляют огню лишь одну
воздушную тишину

Тень, огибая угол дома,
наполовину лишь знакома.
Там, за углом, — промозгла мгла.
Другая
            я туда ушла.
Не по земле, но по стене
скользит с другими наравне
настенными тенями
за белыми санями…

касаясь лубяными губами слюдяного зеркала-лекала
воздавая обоюдному небу дождевые ладони-дни
зрить в глубину
быть единым взглядом инородным но родным
пренебрегая нетерпением ветра трением материка
вплетая лепту в лепетание колких осколков
падающих но подающих надежду
обнимая огнем землей утренней кроной
отражаясь в гулком зеркале неба

В беглом углу — картина, но вдруг,
не выпуская цветка из рук,
из темного полотна выходит Она,
мгновенье спустя кладет золотое дитя
в распростертые руки, благословляя на муки…

Жить! В столярной мастерской на лирическо-тверской
одинаково малы потолки или полы,
гроб, рубанок и доска без задоринки сучка…
Пусть — в тисках на верстаке, в одиночестве-тоске,
но, не отрывая глаз от берез, живущих в нас.
Жить, не трогая пера до прихода Столяра.