Круглый ресторанный столик на стальной ножке в пустыне,
за ним сидит человек;
не дожидаясь, пока остынет зеленый кофе,
пьет его вприкуску с конфетой «Плач Арлекина»:
до песчаной бури —
пять признаков.

Взгляд вдаль устремлен:
куда же еще он может быть устремлен в пустыне?!
Вдруг замечает точку; через 15 минут точка стала с точностью
таким же человеком, как он.

Пилигрим подходит к столу:
— Вы не угостите меня кофе?
— Ну, разумеется!
— Почему «разумеется»? Потому что вы — такой добрый?
— Потому что я — в пустыне.
Осталось еще четыре признака приближающейся песчаной бури.

Тонкие змейки юркнули в песок, крокодилы
(кстати, откуда здесь крокодилы?),
черепахи и крокодилы инволюционировали до переходных форм;
колючки выпустили побеги, лианы захватили дюны,
слоны протрубили, как перед грозой,
скарабей на песок перешел.
Три признака.

Как раз, чтобы допить кофе, сыграть партию с искусственным интеллектом,
перенести часть дел на лето,
обустроить реальность, «данную в ощущениях», правдоподобно,
подумать о долге,
сменить политические взгляды на эстетические пристрастия,
вспомнить о Насте. Впрочем, без Насти.

Ветер поднимает с земли горсть золотых тонких литер,
свет слепит глаза:
— Даже если в них есть сакральная сила, — думает человек, —
она сокрыта для меня.
Неожиданно с небес просыпалась манна — вторая весть —
Ангел собирает фрагменты материи,
ставит винил Армстронга.

Мир соткан весь…

Круглый мраморный столик на стальной ножке в трактире,
за ним сидит человек;
не спеша рассматривает переливы цветов, в бокале — арманьяк,
пьет его вприкуску с конфетой «Москва»:
до закрытия —
целая вечность.

Километровые мосты
в ажурных порванных митенках
протягивают руки, оставляя выкройки теней;
по вечерам — иероглифирует на стенках
стеклярус бедных фонарей.

Все небо — в редких незабудках;
солярно-чутким видится, как будто царствует одно —
сплошное серое бельмо,
и лишь за ним синеет чья-то шкурка.

Стервозный город — что ни говори —
с какой-то жуткой и болезненной тоской внутри,
хрустит костяшками балконов,
вылизывает лужи с красочных боков,
бросает пыль, потом пыльцу
в лицо — напрасно. Хохочет грязно.

Ты — кляча ста кровей,
подкошенная хворью и трудом у водопоя,
ты — грива северных морей,
предавших твою прыть и титаническую волю
и обмелевших у висков.

Ты дышишь с хрипом всех дорог!

Что видит Бог, когда взирает
на твой изношенный хребет, кроме бравады лет
и невозможного геройства?!
Он видит бег.

Циркули судовых кранов на белом февральском экране
напоминают колодезных журавлей;
влажный воздух добавляет дыхание в средоточие дней —
стаккато деталей, подвижные планы.

Сигаретные трубы тепловых станций сводят к равенству
доходные ренты и барочные стансы.
В генах города — сопротивление слепой материи данности,
в сердце — наивность и таинство.

Замерзшая Нева продолжает карту набережных и тротуаров.
Следы голубей и людей дополняют маршрут.
В полночь сфинксы, очнувшись от сна, меняются местами,
Тень Бастет — в зазеркалье проход.

Кто же тот архитектор, что склонившись над листом ватмана,
стачивает карандаш о мрамор и лед?!
Пшент пылится на книжной полке, грифон дремлет у ног.
По старинке чертежничает Атум.

Кардиографика шпилей — сон питона и ныне
спокоен и тих.
Пожалуй, в районе бухты короткий скачок —
закрученный винт.
Где бедный Пётр спасал утопающих моряков,
их спас, себя — нет,
там и сейчас залив сияет мерцающей чешуей,
турмалиновой — ночью, аквамариновой — днем.

А потому
вывернутый наизнанку слой сохраняет объем,
как сорванный лист.
Он сначала красив — свободен, чист и ребрист.
Но земля
одинаково разные вещи, упавшие на ее лицо,
пропускает через кольцо органики.

Питон с севера на юг меньше тридцати верст.
Неподвижен, возможно, пуст.
Если не знать из уст старожил коммуналок,
что все тайны,
а также крестово-купольные храмы, магазины,
лофты, коворкинги, настил резины,
он в это время переваривает,
то можно легко обмануться в своих ожиданиях.

В центр круга камней опустил свою тень черный ворон —
белый пар взлетел к небесному подворью и выше —
к хорам зодиака и полям межзвездной Итаки,
достиг нулевой струны и исчез.

Уроборос Млечного пути замкнул круг:
теперь фон обрел плотность и контур,
а фигура, испытав испуг, растворилась в кружении.

Верховные совета семи переглянулись между собой:
одна кинула соль — и ее тростниковый посох расцвел;
другой — огонь развел, ну а третий сбросил слой кожи;
четвертый, лилипут или карл, казался строже других,
разнолетных мотыльков детских слез приманил;
пятый из них обсидиановым зеркалом двор осветил;
а шестой — призвал к себе воды Земли —
настоящие и остановленные в течениях белым гением;
седьмой начал свой разговор.

— На одной оси одна башня с армиллярной сферой,
а другая — с крестом:
диалог с отцом,
диалог с кольцом.
Обернется старик Уроборос еще раз — и сон венцом.

Обернулся Уроборос — и спустился сон
на веки истуканов — канул в Лету
ответ каменных.

До пробуждения шаг —
всего шаг осознанности и внимания.
Белый ворон распростер свои крылья гигантские
от конечной ночи до праведного рассвета.
Как подвижны и проницаемы границы и тело тьмы!
Как прозрачны и мужественны руки-крылья света!

Бирюзовый лес спустился на болота с лиловых небес:
за корнями с поверхностных и глубинных высот
приползли ужи, гадюки, мокрицы, поспешили ежи;
за стволами и листьями потянулись птицы,
а за птицами — соцветия цветов упали в росу,
к утру-ведуну сочные гранаты звезд вошли в рост.

Как они уживутся с прялками-судьбозубками,
с прекрасными и жуткими чухами, горьким ягом,
с нашими повитухами сумерек и хрупкими
полуживчиками, с ранней безразличкой?
Куда нам всмотреться ушами и донестись эхом,
если за сошедшим лесом приготовились следующие?

Ах, золотистая володушка и медовая облепиха,
был зайчонок: то за корягу спрячется, то в дупле укроется:
тихий, когда лес шумел, громкий, когда тот редел,
вот уж зайчонок, таки-аки; осмелел пострел, да не успел
скрыться в очередной лес, рухнувший с небес.
Где он теперь? — На руках мертвого Бойса.

Пусть стелется мох, пока волокнистый торф не просох,
не смешалась глина с песком в составе искомом;
что-то возникает из порыва и наполняется дыханием,
а что-то прорастает из распада, в слизи, иле и грязи.
Кто разводит по краям жизнь и смерть, конец и начало?..
Скоро у нас сезон ягод. Будет фруктово-ягодный чай!
А сейчас — нет, не прощай — до встречи!..

Спорыш птичий да голубика, как вам в лиственном лесу?
Лопух дорожный да ежевика, где вы в небесном дыму?
А зайчонок тот, с ноготок горы, появился еще раз:
пенсне на носу, уши-антенны, брюки с лампасами —
мелькнул среди сосен и скрылся в инфракрасном потоке,
потом его якобы видели в атоме, только это не точно.

Я видела одно отражение, что потеряло исток.
Я видела отражение, вобравшее гул дорог.
В нем были бродвейские вспышки
софитов, неон реклам;
в нем пробегали лесными тропками мыши,
и их укрывал туман;
в нем мелко дробились рифмы
под карильон ветров;
в нем бесы и серафимы
бессрочный держали спор.
Однажды в нем проявились лица
с каких-то забытых пор.

И вот.

Глядит на меня отражение, что потеряло исток,
и говорит:
ты мне нравишься в конце всех моих дорог;
и говорит,
я знаю: меня не полюбишь ты,
но мне так привычно скитаться
по закоулкам чужой души,
то дворового мальчишки, то девицы, то соловья,
что все твои отражения я вытесню из огня
твоих неизвестных песен,
твоих быстротечных строк,
я — Левиафан подземелий,
растраченный кукловод,
так вот:
тебя проверяет Бог.

Меня проверяет Бог.

На перекрестке смыслов, на средокрестии слов,
под шум ароматных ливней,
под набирающий скорость ход
мыслей,
разогревающих в сосудах и венах кровь,
под всем наносным тряпьем,
истлевшим от непогод,
не различить истока, пока
не услышишь вдруг —
скребется в углу ребенок,
сжимает в руках испуг.
Испуг он, как мишку, качает,
а иногда от себя отшвырнет
и наблюдает,
как тот его отражает и веселится,
и переходит в восторг.
И это — исток.

Так вот почему столь долог
и лихорадочен всплеск,
распределенных тобою по каплям диезов,
засевших в его и ее голове,
— неважно —
тех, кто не может нажраться
от мягкости и простоты,
но рвется с химерой сражаться
и плавиться на ветру.
И все же они по ту
сторону
кода.

Я никого не ужалю (а ты уже запечатлен),
не вытесню, погружая в десятилетний сон;
я никого не сотру, как меня стирают
по буквам,
слогам,
строфам,
по клеточкам выбивают меня из моих же ран
и превращают в хлам.
Итак, я не стану:
не потому, что Бог проверяет,
скорее проветривает иногда,
а потому что есть предписание сердца,
рассудка,
ума,
закон соответствия — когда
они вместе — осознанный свободный выбор.

…что со мною случилось тогда? —
была какая-то череда совпадений,
вызвавшая щелчки замков и треск опор в разных домах жизни.

Этот смерч ворвался в меня, как стая гиен, стая диких волков,
поднял, стиснув до слез, и завихрил в карусельном кружении
мое сердце, печень и мозг, почки и тонкие клавиши позвонков —
все неслось по какому-то кругу оглушенно в неистовом танце,
то поднимаясь под крещендо вверх, то уже опускаясь вниз
до хрипоты истаявшего терпения.

Потом смерч отступил, и органы грузно упали на свои места,
помедлили, пропустив интервал полдня,
и, отчитав до ста,
вздрогнули.

Мембрана живого леса вибрирует в тесном
соприкосновении с местом рождения слова.

Межзвездная брана скрывает от глаз дерево,
зеленое и золотое с танцующими ветвями,
где легковесная птичья стая играет в прятки,
а с приходом сумерек исчезает в раме заката;
где души людей, животных, растений, камней
поднимаются и спускаются в сиянии агата,
точно по ступеням лестницы, открывая страны,
становящиеся в танце листьями и ветвями.

Там, в ветвях, справа, как в материнской утробе,
спит младенец-слово, подальше от пробы времени.

Белый шум частит дождем в твоих наушниках —
фоновый спутник и опытный рулевой, —
каждый выбранный звук он заканчивая —
отсрочивает до простой
фактичности.

Есть все признаки, выделяющие нечто из череды,
но если в нем нет структурированности,
черты общим потоком сняты
или
в гулкой инерции сведены
к дробному частоколу.

Стертые значения означивают контур тела —
выход к переменной, простой;
в этом уравнении ты не сможешь вынести себя за скобки:
чуткость кожи впитывает сиплый белый,
вибрации света и покой.

Вверх — это хорошо, а вниз — это плохо, —
                                                                    подумал трубчатый сталактит, —
И капля за каплей он увеличил ритм возрастания к чреву пещеры.

Непонятно, где верх, и неясно, где низ, — расстроился березовый лист, —
А ветер понес его по собственному руслу легко и быстро — по мановению.

По необходимости — вверх, в неизбежности — вниз, —
                                                                                 пискнула летучая мышь, —
Важно, чтобы явь предметов была такой же плотной,
                                                                                  как барабанный диск.

О, как оставить этот звук,
такой свободный и крылатый,
наследник правды непонятной
в тысячелистнике разлук.

Сияет полуночный куб,
и бабочка летит на яркий,
проговоренный и распятый свет,
но для нее страданий нет.

И свет как звук, и звук как свет
проходит через гул планет;
смыкается галактик круг
в короткий взмах и трепет лет.

Выбирая между «или — или», я остановлюсь на тире —
в нем — горизонта сдвиг и бесконечность линии,
убегающей от точечного ядра.

Выбирая между «или — или», я предпочту кавычки —
в них, кроме привычки, заключена условность,
отрешенная от догм «бытия».

Выбирая между «или — или», я обозначу пустоты —
в них — башкирские степи и пчелиные соты,
сотканные из солнечного янтаря.

И с очень большой вероятностью я
(как, впрочем, и другие) — не смогу, да и не восприму
категоричности хлыста.

здравствуй, моя бусинка:
глазки-щелки узенькие и смешливый рот;
да бусинка на ниточке,
ручки, ножки спичечные: быстрый переход;

бусинка-горошинка села на порог;

хлопает отрывочно
ветер серафимовский — он похож на филина,
мельницу дорог, он похож на краба
в раковине сада или на покров;

я его встречаю на пересечении пяти углов;

слушай, моя бусинка:
ты скользнешь по ниточке Мебиуса той,
обернешься птичкой, птичкой-невеличкой
в царских черевичках;

ай да невеличка, подожди, постой;

ангелы сложили лиственные крылья —
все деревья леса ждали долго вести о тебе, родной,
а теперь и травы вместе с родниками
подхватили мессу:

вот и ты — горошинка, бусинка, жемчужинка;

не сиди до ужина, девочка моя;
а когда надумаешь вслух и про себя,
ниточка взовьется, ниточка тебя коснется —
ниточка-стезя.

Май! Семь утра. Что не спится? —
чирикает новый день, а за ним — последующих вереница.
Я — на севере. Мне все снится под болотной хандрой,
даже этот солнечный луч, что упорно долбится
в трюмо через марлевые ресницы.

Суетливый назойливый еж,
он лоснится и разбрасывает свет по углам так же громко,
как домашний енот перебирает страницы.
— Не ворожи. Меня — нет. Я — не здесь и не там.
Я удалила все следы свои по плоскостям и за их пределами.

А луч утончается до спицы.
И чем тоньше становится луч, тем плотнее узорчатый платок
достоверности. Он пульсирует и переделывает
пропорции, фон и места —
импульс, а не материя. Он барабанит уже у виска.

Не проспи, не проспи, не проспи это лето!

Сомнение прыгает по ухабам, хлопает крыльями и ухает,
вылетает в полночь предчувствия вместе со слухами,
когда все логические доводы отсвиристели,
а ясность, ребячески отрывистая и веская,
Кармен — шаг с носка —
с запасом тухлых яиц по карманам,
только встала с постели и еще не успела
довести до предела;

и тогда:

всякое непротиворечивое утверждение ложно;
всякая ложь логически непротиворечива,
если она успевает менять личины
и носки по утрам.

Вот тогда:

сомнение расправляет свои древние черноокие крылья,
чтобы наполнить перья воздухом,
возносится с тыльной стороны в облачное
междумирье,
между тем, по сю сторону — длинные линии
электропередач убрали под землю,
на месте пустыря выросло поселение номер два,
а сомнение все парит…

парит и видит:

все доводы разума — защитная базовая
реакция на огонь;
что может рука знать об огне, кроме боли от прикосновения,
кроме объяснения боли?!

В поступательном движении травы на газоне —
я вижу плавное развитие ветра:
вот он крадется по веткам, стучит в оконные сетки,
а вот — бьет во все литавры,
наклоняя к плоскости гибкие листья тюльпанов,
ирисовые ткани.

Нас разделяют разные оси координат,
разная скорость вращения.
Я стремлюсь снять свои отчаянные максимализмы
в барочных суждениях и письме,
он — в нарушении вертикалей статичных структур,
тавтологий, повторов.

Нас объединяет плотная интенсивность присутствия,
вынесенного вовне, и условность.
Среди выверенных композиций мертвых картинок,
стаффажных фигур
нас роднит частота волн в точке соприкосновения
мертвого и живого.