Родственники: брат в Питере, в столице — сестра,
Еще сестра жила в Денвере, штат Колорадо.
Все — двоюродно-дальние... Жизнь наша так пестра,
Что уточнять степень родства, пожалуй, не надо.

О той, что в Штатах, даже точно не знаю, жива?
Все же лет десять, как заглохла с ней переписка.
Старость берет свое и вступила в свои права,
К ней не предъявишь претензий и не подашь иска.

Мэйл не сумела освоить. Письма писать? — уволь...
По электронной-то как-то привычней и глаже...
Не вспоминаю почти что, но за грудиной боль.
Штат Колорадо... Денвер... Не представляю даже.

Не нужен цирк тому,
Кто отслужил без лени.
Что клоуны ему...
Прыжки их на арене?

Порубят Бом и Бим
Себя пусть на жаркое...
Он, старшиной храним,
Видал и не такое.

Ему, что хошь кричи —
Что крики и проказы?
Он вскакивал в ночи
Под крик истошный: Газы!

...Вот клоуны на «бис»,
Как черти из пробирки...
Угрюмо смотрит вниз
И не смеется в цирке.

Австралия, Бразилия, Цейлон...
То бишь Шри-Ланка (и туда не худо) —
Туда, где примут, но отсюда вон,
Куда-нибудь... подалее отсюда.

Согласны и на Кипр... Мадагаскар...
Пусть Новая Зеландия... Таити...
Но только не бессмысленный кошмар.
Отправьте нас туда, куда хотите.

От лжи привычной... нравственных потерь.
Ни на кого не затаим обиды.
Но только не когда-нибудь — теперь.
Пошлите хоть на Новые Гебриды.

А если что-то в ткани бытия
Вам не дает дожить свой век на Крите,
Губу упрямо закусив, как я,
В который раз со мной перетерпите.

Кто хоть раз побывал на Луне,
Знает, что там живут селениты.
Это было известно вчерне
Век назад. Хоть Уэллса возьми ты.

Живут, естественно, под луной.
В смысле — в глубине этой планеты.
Нас обходят всегда стороной,
Когда выходим мы из ракеты.

И то сказать: говорить о чем?
Космоплан им чужд, как и карета.
Селенит, обернувшись лучом,
Может лететь со скоростью света.

Интереса к нам с их стороны
Нет никакого. Что им Земля-то?
Впрочем, и мне до этой Луны...
Признаюсь вам... слегка виновато.

Так как бывал там десятки раз —
Ничего интересного, право.
Другое дело, конечно, Марс...
Фобос и Деймос — слева и справа.

У марсиан есть свой интерес:
Наши станции ими посбиты.
Своих Аэлиток уводят в лес,
Целее будут там Аэлиты.

Правильно, честно-то говоря:
Наши — насильники... сквернословы.
Землю свою загадив зазря,
И Марс изгадить они готовы.

Но лес — это так... одни слова,
Лишь подлесок... кустарник прибитый.
Он и на Марсе виден едва —
И кому он послужит защитой?

В общем, есть основанья у них
Чинить препятствия нашим планам.
И в эту тему последний штрих:
Бродил я там по ихним барханам.

Радость та. Но держу про запас:
Аэлиты пригожи... поверьте.
Кто повидал их хотя бы раз,
Тот не забудет до самой смерти.

Тот к ним вернется, преодолев
Силу Земли, молодым ли, старым.
Точно крылатый, сказочный лев...
Не удержать никаким санитарам.

Пушкин, убивающий Дантеса, —
Прямо скажем, странный вариант,
Ну совсем... совсем другая пьеса.
Не позволит слабый мой талант

Написать ее. Мне даже в малом
Нити эти не соединить —
Не с моим умом, моим запалом...
Ускользает порванная нить.

Ты представь, Дантес стреляет мимо,
А Поэт — не мимо: прямо в лоб.
Позабыты письма анонима,
И Дантес без шума сходит в гроб.

Дамы ищут новые сюжеты,
Новый им скандал достань и вынь.
Подрастают новые поэты...
Что-то здесь не сходится... Прикинь:

Лермонтов не пишет «...Смерть поэта»
Не отправлен, бедный, на Кавказ.
Эта историческая смета,
Этот поворотец что припас?

Михаил представлен Александру
И, само собою, — Натали.
Кадр не могу приставить к кадру,
Говорю сюжету: — Отвали!..

Но Наталье любы офицеры,
А кругом засилье светских рож.
Ростом мал, но дам влекут манеры...
Пушкин — не Мартынов он, и все ж...

Что же — пристрелить и Михаила?
Надо бы одуматься, но нет —
Лермонтова ждет опять могила,
Вновь в земле, и вновь в расцвете лет.

А напишет кто «На смерть Поэта»,
Заклеймит позором светский круг?
Горы и черкесы не воспеты,
Все накрылось медным тазом вдруг.

Пушкин постригается в монахи,
За молитвой протекают дни.
В келье он, повержен, он во прахе,
А стихи забыты. Что они?

Натали выходит за Ланского —
От поэтов всяких в стороне.
От итога пошлого такого
Как-то неуютно... зябко мне.

Выше написал: талантом слаб я.
Я предупреждал... и вот... и вот
По щеке слеза сползает бабья:
Не поднять мне темы разворот.

За бездарность — вот моя расплата:
Пусть все остается, как и есть.
Пушкин мертв, Дантес отбыл куда-то —
Не в убытке лишь стихи и честь.

Из нас из всех жизнь повыбивала дурь
И преуспела в этом чрезвычайно.
С бабы ромовой ты объедал глазурь,
Так и она... Как смешно и печально.

Впрочем, все аналогии тут смешны,
Но зато иллюзий нету теперь — кроме
Той, что всяких иллюзий мы лишены,
Как говорят, крепче мы на изломе.

А это не так... ну уж совсем не так.
Надеешься на уход свой ранее,
Чем упадок разума кинет во мрак
Растительного существования.

А, собственно, кто это нам обещал?
Лично тебе кто давал гарантию?
Как и всем остальным уже овощам,
Надеявшимся на хиромантию,

Посулившую долгий и славный век
Тебе, лишенному всяких иллюзий.
Среди точно таких же, как ты, калек,
Не пришедших в себя после контузий.

Как долго тянулась жизнь...
                 и как быстро она прошла...
То гирею на ногах,
              то пустым завиточком дыма.
Сверкнула перед глазами...
                      мелькнула — и все дела...
Ласкала, таскала, нежила...
                            мучила нестерпимо.

В жизни был каждый момент
                  свободы и счастья редок,
Нет, я не скажу: вернись —
                    Зачем мне такая вторая?
Чтобы мог заглянуть ей в глаза,
                            хотя б напоследок,
Я прошу: обернись ко мне,
                       так тяжко меня карая.

Берегла до поры,
          Казалась диковинным зверем.
Взгляни же на миг в глаза,
                со всех ног от меня сбегая.
Я выдержу этот взгляд —
                     хоть в этом-то я уверен.
Прощай, уходи насовсем...
                             прекрасная и нагая.

Вам — всего, что быть может испрошено:
Счастья, радости, светлых удач!
Сквозь летящее снежное крошево,
Время, суть свою нам обозначь.

Суть: наш мир создан не для воителя,
Напоившего кровью мечи...
...Это все — не мечта сочинителя?
Не фантазия в снежной ночи?

Дай нам знать, что насилие временно,
И добро не затоптано в грязь,
Что земля наша миром беременна.
Ощутить неразрывную связь

С нашим прошлым, далекими предками,
Всеми теми, кто жил здесь до нас,
Кто не знал нас... застал малолетками,
Теми, мир кто возделал и спас.

Дай поверю хотя бы сегодня я,
Пусть надежда моя и странна:
Принесет эта ночь новогодняя
Мир, и землю покинет война.

Дай нам сил, встретить утро январское,
Веря: время наступит теперь,
Как даянье Господнее... царское,
Без кровавых побед и потерь.

Зимою какая возможна стратегия или тактика?
Когда не то, чтобы Солнце — а вся наша Галактика,
Увязая в снегу, замедляет свое вращение,
Вымаливая у Черной Дыры в центре
                                       хоть какое-нибудь прощение.

Зимою, когда гололед не дает достичь световой скорости,
Когда особо одолевают всякие хворости,
Что продумывать каждый свой шаг на раскисшей плоскости?
Надо выйти в пространство, сделать шаг
                                              от самого края чертовой пропасти.

Зимой ясно зришь: не будет больше весны, лета и осени,
Ты богооставлен — тебя Всеблагие здесь бросили
На вечное прозябанье в этой северной местности
Озирающим в невыразимой тоске
                                               тонущие в снегу окрестности.

Зимой надежды оставь дуракам и последним «ботаникам».
Кукиш с маслом кажи всем твоим дорогим наставникам,
Которые в простоте горы златые прочили.
Но черт побери — может, доживем до сентября...
                                                                 и такое все прочее.

На душу не возьму греха... простого срама,
Ни явной болтовни, ни скрытого вранья.
Какой там из меня профессор Фукуяма? —
Конец истории не предрекаю я.

Не думаю, что я мудрей его... хитрее.
Я всех его статей, увы, не прочитал.
Но просто боевик в далекой Эритрее
Понятней мне его, прозрачный, как кристалл.

Он знает что к чему. АК ему за брата.
Он ближе в чем-то мне. В себя я загляну,
И что там говорить: там не ума палата,
Я вижу там раздор и вечную войну.

Ты помнишь: идем мы домой,
Где нас поджидает хромой,
Сосед, охромевший по пьянке,
Он вечные сушит портянки.

Прохожих встречаем все реже...
Он с финкой, но нас не зарежет.
Я помню петлистые уши...
Нет, он не зарежет — задушит
Чуть больше полвека спустя.
Глаза его жутко блестят.

Нам он не простит хромоту...
Он пальцем ведет по листу
Газеты, где космополиты
Убили... иль сами убиты.
Хромой с этой тайной повит:
Он знает, кто космополит.

Он счет ведет иноагентам.
Он — Аурум, Купрум, Аргентум.
Слепой он, глухой и немой...
...Темнеет. Идем мы домой.

Одно утешенье осталось:
Стихи эти... просто стишки.
Какая пустяшная малость.
Набей ими сумки, мешки,
Таскай их везде за собою
Сквозь самую мрачную ночь.
Помогут с бедою любою
И справиться, и превозмочь.
Одно утешенье под старость,
Совсем они не пустяки,
И вовсе не блажь и не шалость,
Иначе мне жить не с руки.

Дворник гонит по двору желтый лист трубою.
К трубному привыкнуть как стону, визгу, вою?

Желтая бежит листва, воздухом гонима.
Нет таких волшебных труб даже в сказках Гримма.

А на деле братьев Гримм было даже двое...
Я послушаю еще, да и сам завою.

В полночь не дает заснуть, будит до рассвета.
Жаловаться тут кому? Что сказать на это?

Дворник в чем тут виноват? Взял, что дали в руки.
Воет адская труба... Боже, что за звуки!

Листопад не обвинишь — вот, терпи до смерти...
А труба все воет... так, словно в пекле черти.

Пусть никогда не затуманит наше зрение
Ни правый гнев, ни гордое презрение.

Пусть волны даже самой благородной ярости
Минуют нас... хотя бы лишь и к старости.

Пусть ненависть не ослепляет нас наплывами.
Темно в глазах? — не быть нам справедливыми.

И пусть неистовое наше возмущение
Покинет нас, оставив лишь смущение.

Пусть нас не запугают призраки миражные —
Их переступят воины отважные.

Те миражи и грезы о святом возмездии...
История по тропам этим ездила.

Но все читали в юности своей, наверное,
Как реки крови пролились безмерные,

Когда в реальность
                   воплотились все красивости,
В земное воплощенье справедливости.

Вы всех врагов своих
                        и в медный грош не ставите?
Врагов, которых сколько букв в алфавите,

Зовущихся жидомасонами... шпионами —
И все они достойны быть казненными.

Все это очевидно так... до обалдения.
Нас обступают грозные видения

Тех лет пылающих, на чьем огне горели мы.
Но мы не странники без роду и без племени.

Мы шли поодиночке, верили по-разному,
Но в Разум верили... не доверяя разуму.

Не по пути нам со слепою страшной верою...
Нам всем воздастся нашею же мерою.

На Полюстровском проспекте,
                 на проспекте Металлистов
Понастроили тут вышек —
                           и на кой они все ляд?
Я читал про эти башни —
                    нрав их бешен и неистов,
Целый день с утра до ночи
                                  излучают и гудят.

Но на сотовые вышки
                         нет законного запрета,
Излучают — значит надо,
                         от раздумий нас уволь.
И простым хорошим людям —
                                фиолетово все это,
Лишь у выродков поганых
                        в голове от вышек боль.

Суверенным демократам
                           не опасны эти вышки,
Винни-Пухам с их мозгами...
                         Для опилок — все фигня.
Есть от башен этих плюсы;
                        из домов уходят мышки.
Даже мышки... даже крысы
                                 их боятся, как огня.

Так что в общем все мы в плюсе:
                         без мышей и без уродов.
Жизнь безоблачная — праздник,
                        праздник Славы и Труда.
Вечером — салют и брага,
                            и раздача бутербродов.
Мы у вышек, в круг собравшись,
                   крикнем хором: Да! Да! Да!