— Птаха сейчас влетит, — предупредил завхоз вошедшего физрука, — присядь, да и погоди. И не кури пока. Разделаюсь с ней — и примем. По тебе и не скажешь, что с похмелья! Мне изюм отпустить на кухню надо, а я со стула встать не могу… и ладно! Обойдутся сушеным черносливом… А чья идея вчера была — употреблять неразведенный бальзам?
— Что ж, лишний раз на Птаху-то полюбоваться и не грех! — несколько возбудившись, весело размыслил физрук. — Мечта! Неземное существо!
Неделю назад, первого сентября, этот двадцатипятилетний мощный брюнет неистово и с первого взгляда влюбился в молоденькую, только что окончившую институт учительницу французского языка, и прехорошенькую, надо сказать! Да прозванная пожилыми учителями Птахой Жанна Петровна Колобаева смотрела на него с легким пренебрежением — вроде, как пикантная барышня на дворника. Страдалец начал ей досаждать, при юной и восторженной Птахе стал прикидываться тупым и грубоватым мужланом. К примеру, любопытствовал, почему это не прирабатывает она «шитвом» и не торгует на барахолке в базарный день? И почто не заделывает в «опчежитии» у себя пьяный квас? Нисходил до архаики, обещал продолбить пешней «пролубь» на озере зимой — для полоскания белья. Грациозная девушка сразу по приезде сюда оказалась у всех в фаворе. Даже дикие слесаря из автосервиса как бы случайно выскакивали покурить, чтоб «зыркнуть на Колобаеву», когда та шествовала по утрам из женской общаги на уроки французского. С простой прической и в небогатом платьице она все равно смотрелась нездешне-экзотически. Легочный санаторий-интернат для девочек белел корпусами в старом сосновом парке на окраине поселения Казённый Завод. Девчачий интернат издавна прозывался Смольным.
Завхоз, не вставая, запустил руку в сейф, бросил на стол журнал учета бензина и раскрыл его. В нем лежало несколько тысячных купюр. Уперев в них палец, завхоз со скорбью в голосе пояснил:
— Я думал, Птаха службу еще не поняла, и про эту поганую экскурсию не догонит. Я бы воздержался до декабря и эти деньги списал бы. И нам с тобой на новогодний коньяк хватило бы. А эта, с позволения сказать, Распроптаха от учебного плана — никуда, букву блюдет!
Сорокалетний завхоз, носивший королевское имя Ричард, был известен и как Личада: еще на заре его хозяйственной карьеры кто-то начитанный выудил это искажение из старой классики. Кабинет его смотрелся сверхаскетично, а при окне на север — мрачно и даже леденяще: два стула, письменный стол и сейф. На столе только пепельница и ноутбук. Через распахнутое окно открывался вид на небольшой пищевой базар, шевелящийся лениво под солнцем, по-летнему жарким этой осенью. Насчет закуски Личада не заморочивался: лишь свистни из кабинета — и покупай. Хоть селедку, хоть лук зеленый иль помидоры-яблоки-огурцы.
— А ты, парень, в уме? — спросил великий Личада. — Что в школе проходили — ты позабыл, а после ни одной книжки не открывал. Рядом с Птахой тебя и представить невозможно! Бех, прых, жим — и более ничего в башке. А это, Семён Иваныч, не эрудиция! И зачем, негодник, продал ты бабушкин особняк?! И надо же, купил «майбах» и однушку на пятом этаже. Кто ты после всего? Дурак с «майбахом».
За ближним к окну прилавком, среди бабенок с укропом и морковью, сидел, уткнувшись в смартфон, прилично одетый юноша, заглазно некто Посланец, он же Блажной и он же Беспамятный. На дощатом прилавке перед ним стояли два зеленых эмалированных ведра — с орехами и белыми грибами. Выглядел он античным атлетом с приятным и правильным лицом. Сочетание черных волос со светлой кожей навело бы любого историка на мысль о людях Древнего Рима. Обычно юноша откликался на отчество Михалыч — в справке, выданной ему психиатром, значилось: «Нил Михайлович Индиверов. Страдает тяжелой амнезией (полной потерей памяти)». Нашелся он два года назад, и на этом же вот базаре. Обут был в ременные сандалии, замотан в некое «накрывало», а изъяснялся на неведомом языке. Многие слова, правда, как-то походили на русские. Дело случилось в ноябре, и парнишка, внезапно откуда-то возникнув, сразу озяб. Его хомутнул было вызванный кем-то полицейский патруль, да тут по пути на службу забрел на базар главный врач санатория — купить пакет огурцов с рассольцем: по холоду базар торговал лишь мерзлой рыбой, мочеными яблоками, медом и разносолами. Врач уговорил полицейских отдать ему молодого человека, и увел его, наказав служивым привезти следователя в санаторий-интернат. Отогревшись в кабинете врача, мальчишка пылко о чем-то заговорил. Вызванная из кухни повариха угостила его котлетой с гречкой. Ел изящно, хотя вилку явно увидел в первый раз. Доктор поднес ему чайку, записал отрывок его речи на телефон и отослал в университет Санкт-Петербурга двоюродному брату жены, филологу. И с пожеланием: определи-ка, Витька, что это за язык. Двоюродный шурин-полиглот отзвонился почти мгновенно. И удивленно пояснил, что это один из древних и мертвых языков, но им пользуются — как, скажем, и латынью. Это санскрит, а скорее даже и прасанскрит, но понять оратора можно. Он благодарит тебя за то, что ты спас его от умыкания слугами закона, обогрел в своем великолепном дворце и напоил сладчайшею, ароматической амритой. Как, как? Да амрита, божественный напиток. Из того же разлива нектар и сома. Сюда же добавим и амброзию… Кто этот человек? За всю земную историю лишь два-три случая было, когда люди вдруг начинали изъясняться на древних языках. Но твой пациент еще и двинутый, мнит себя посланцем из космоса. Витька, он в кожаных сандалиях на базар приперся и в чем-то наподобие римской тоги. Сектант, похоже. Их сейчас немерено развелось. На базаре-то проповедывал, менты его отловили и мне отдали. Сейчас ко мне следователь заявится, а ты пока попытай-ка, Витька, у сектанта имя-фамилию узнать… Включаю видео! И доктор повернул к юноше ноутбук. При виде очкастого и бородатого доцента Витьки посланец небес застыл от ужаса, но опомнился, когда тот заговорил. Витька, скажи ему, что ты далеко, попросил доктор, а то он под стол заглядывает. Доцент вскорости вывел: мальчонка увяз в санскрите! Имя его Анил, что означает Бог Ветра. Ну, по-нашему, вероятно, Нил. Имя древнее, парень может оказаться из староверов. Его тату — отца, тятю по-старорусски, зовут Дождь, или Мехай, да это условно, звука «х» в этом языке нет, там некий шипящий. Нет, кстати, и звуков «ф», «ц», «з», «ж», «щ» и «ы». Давай осмелимся обозвать пацана Михалычем. За фамилию сойдет название его рода — Индивер, по-русски Голубой Лотос. Так что, записывай: Индиверов. Пиши до кучи, для следователя, и всю семью, мент же в розыск Михалыча закинет. Матар, мама — Дунийя, что значит Мир. Записывай — Евдокия. Бхратар, брат — тоже Михаил, как и тата. Свасар, или сестра — Симапата, по-русски Снежная. Ну и пиши: Снежана. И брат, и сестра несколько помладше Михалыча. Судя по имени сестры, семейство отнюдь не староверческое. А если парнишка Нилка студент, и в армию ему неохота, он косил бы гораздо проще. Налицо явный припадок атавизма. Попробуем вернуть болезного в наше время. Сейчас переброшу тебе звуковой русско-санскритский курс, я сам его для студентов сочинил, в нем все разжевано, даже картинки есть. Ты денег не пожалей, купи пацану смартфон и вбей в него этот курс. Глядишь, Михалыч-то и вернется в мир…
Прибывший следователь сфотографировал Михалыча в фас, в профиль и в рост, и снял с него отпечатки пальцев. И взял бумажку с завиральными данными, записанными со слов доцента Витьки. Доктор сказал слуге закона, что пацан-то может и нелегалом оказаться, а потому надо взять у него анализы, да множество прививок ему вкатать, да затем пронаблюдать его в санаторном стационаре месяцок. Стационар неделями тут пустует.
К земному времени Михалыч привык не сразу, а по вечерам, на заходящее солнце глядя, приходил в большое смятение. Бодрствовал, не отрываясь от смартфона, часов по тридцать, а спал не больше семи. К концу месяца освоил звуки «ф», «ц» и «з» и кое-как изъяснялся с доктором. Буква «ы» никак Михалычу не давалась, и на первых порах фаянсовое устройство в туалете было для него «каменная дира». И эта «каменная дыра» вошла в словарь интерната. Добрый доктор снабдил Михалыча одеждой своего племянника, взятого по осени в армию, и отослал на правеж в народ, под начало великого Личады. Завхоз воткнул его в относительно удобный полуподвал, в общество слесаря-сантехника, электрика, шофера и культурного айтишника Фраермана. Доктор и Личада сочли, что в смычке с этими побитыми жизнью и не всегда трезвыми мастерами Посланец обрусеет досрочно. Электрик и сантехник, деревенские парни, окончившие технический колледж и отслужившие в армии, на село не вернулись и в поисках лучшей доли осчастливили Казённый Завод. Не принятый заграницей Фраерман ждал восстановления гражданства, а шофер, отбывший в Сирии аж двойной контракт, все полученные там деньги засандалил в какое-то ООО. Но контора эта захлопнулась, хозяин исчез, а вкладчики заявили в суд и жили теперь надеждами.
Первым же вечером полуподвальное общество угостило новичка сотворенною тайно брагой. Михалыч, вдохнув аромат, валивший из поставленного на стол ведра, вдруг догадался вслух, что это сома. Словечко сразу вошло в лексикон полуподвала. При воспринятии сомы Михалыч исполнял некие обязательные гимны на иноземном языке — чем-то похожем и на русский, но более на литовский, заметил Фраерман. Гриня Фраерман живал когда-то у невесты в Литве, но его выперли оттуда. Интеллигентный и вдумчивый Гриня после второго стакана взял джутовый мешок из-под пакли, сходил в интернатскую библиотеку и принес Блажному груду учебников — от букваря до алгебры. И высказался в том смысле, что в Сети, конечно, всего навалом, да книжки как-то наглядней. Общество научило Михалыча зажигать газ и варить картошку и макароны. На вопрос, откуда в плите огонь, поведали о газовых месторождениях Уренгоя. Гриня иногда брал Беспамятного в свой компьютерный класс и после уроков, в отсутствие девиц, обучал всяким айтишным вывертам. Электрик натаскивал на замену пробок и лампочек, а на вопрос, что есть электричество, ответствовал: природу его не знаем, однако им пользуемся вовсю, а передается оно, кажись, вибрацией электронов. Михалыча, не имевшего и понятия о транспорте, водитель обучил сперва велосипедному делу, а затем и мотоциклетному, после чего всучил книжку с правилами и знаками дорожного движения. Всеядный пацан на диво легко усваивал винегрет из алгебры, физики, химии, уличных знаков, склонений, спряжений и романа Ивана Сергеевича «Отцы и дети». Фраерман уверял сообщество, что Михалыч приходит в память. Но при соме в прокуренном полуподвале Блажному вспоминалось иное. Общество внимало ему — и с интересом. Выходило: бывшая планета Михалыча обретается невесть где. Возможно, что и в нашей галактике Млечный Путь, да может оказаться — и за миллион световых лет отсюда. Она двойная, как и Земля, но к звезде повернута одной стороной, другая же всегда во тьме и там замерзшие океаны. А безжизненная Луна обращается вокруг основной планеты не в плоскости эклиптики, а поперек, с севера на юг. Через каждые тридцать часов начинается затмение, которое длится семь часов. Люди ложатся спать, а когда лунная тень уходит, поют благодарственные гимны. По завершении года, при сто втором затмении Луна короткое время излучает неведомую энергию. И люди на эти мгновения вдруг становятся невесомыми. После этого надо пить сому и веселиться. В храмах же угощают народ амритой. Затем люди садятся на плоты из огромных стволов хвоща, поднимают паруса и посещают соседние материки. Обитающие там разнообразные рептилоиды прекращают бесконечные войны и встречают людей на берегу. Те сходят с плотов и разыгрывают многочасовые мистерии. Благодарные рептилоиды-туземцы на прощание подносят дары — сладкие земляные камни, из которых делается амрита.
— Между прочим, у нас там матриархат, — вещал Михалыч в полуподвале, — а моя мама — наследственная служительница в главном храме. Она последняя из древнего рода Индивер. Женщины этого рода несколько веков возглавляли храм. Но моя сестренка служить не будет. Священницы других храмов заявили: хорошо, пусть Дунийя достигнет порога мудрости, но не переступит его, доживет до сорока лет, а потом, как того требует обычай для всех низвергнутых, слуги закона угонят ее с семейством в глубины материка, на острова средь бесконечных жарких болот — миссионерствовать у рептилоидов, учить их гимнам и членораздельной речи. А место главной служительницы выборным у нас станет! Всему народу было известно: никто из сосланных проповедников из страшных болот не возвращался. Мама пообещала нам, что мы спасемся. Ей тогда исполнилось тридцать два, а мне четырнадцать. В ночь, когда все становятся невесомыми, мама подвела меня к алтарю и поведала, что она единственная женщина в государстве, которая знает тайну полетов быстрее мысли. И приказала взмолиться о планете, на которой нет двуногих мыслящих рептилоидов. А перед этим предупредила: вернуть тебя не сумею, лишь сообщусь с тобой через год, такой же ночью. Если ты будешь жив, расскажешь нам о том мире. Перемещаться ли нам туда — решать тебе. Надеюсь, что еще через год мы встретимся. Возникла невесомость, я представил некий небесный мир без хищных рапторов и разномастных разумных гадов, и через мгновение очутился на базаре.
— А ты, Михалыч, с мамой-то разговаривал прошлым годом? — спросил Гриня за всю ватагу.
— Да, я обрадовал ее. Прошлой осенью, в ноябре. Только никому не рассказывал, кто поверит? Доложил маме, что тут довольно сложный человеческий мир, но жить легко. Дивная растительность и обилие вкусной пищи. И сколько угодно всякой сомы. Словом, тут рай пресветлый! Мама обещала явиться через год, и со всей семьей. На этом связь прервалась. В ноябре пойду дожидаться на базаре.
— Михалыч, у тебя осеннее обострение! — заявил шофер при общем молчании. — Я трехведерную флягу из гаража припру, заделаем медовую сому в ней, и ты, Михалыч, будешь и пить, и спать, и полегчает тебе.
— Болезнь Блейера, — умно заключил Фраерман, — тут даже к бабушке не ходи, любой скажет. Раздвоение личности, по-нашему говоря. Он и Блажной, и он Посланец небес — иначе, откуда совершенное знание прасанскрита?! Как-то хочется ему верить.
— Михалыч, а сестренка-то красивая у тебя? — спросил сантехник. — Не будешь против, если я за ней приударю?
— А на то воля Симапаты. Вряд ли из нее сразу выветрится матриархат.
— А вдруг да твои не прилетят? — засомневался электрик. — Мало ли! Допустим, гребнистые рептилоиды с войной на город придут и храм разорят?
— Дождусь, — уверил его Михалыч, — впереди много ноябрей-то.
Федеральный розыск нигде Михалыча не нашел, лишь одна московская «умная» камера поймала его на сходстве с мошенником-альфонсом. Но неуловимый красавец был постарше Михалыча, блондинист и лысоват. Генетическая экспертиза родства меж ними не обнаружила. Пять из одиннадцати женщин, лишенных соблазнителем квартир и денег, уверяли: он был брюнетом. А молодой человек на фото — явно преступник в юности. И следствие поневоле вывело: аферист ловко использовал парик.
Шелестя джинсовыми коленками, в открытую «для воздуха» дверь влетела к завхозу Птаха — разрумянившаяся и с улыбкой во все лицо. Она уже изготовилась к поездке, была в кроссовочках, в кепочке на светло-каштановой головке и в жилетке со множеством карманов, чем-то крепко набитых. Коричневые глаза горели жаждой открытий — быть может, даже географических. Скучный и сумрачный кабинет явственно озарился волшебным светом. Воссиял даже жесткий урыльник физрука.
— Ах, и вы тут… — она мельком взглянула на несносного Семёна Ивановича, не догадавшегося, якобы, уступить ей стул, и отвернулась. — И опять советовать будете бычка на откорм завесть?
Влюбленный нервно молчал, а завхоз, возвысив очки на потный похмельный лоб и отрешенно глядя перед собою, выбивал дробь пальцами на столе. Жанна Петровна вдруг радостно помахала в окно ладошкой. Приветствие назначалось для Михалыча, но тот никак не ответил, с солнечного базара нутро кабинета не просматривалось. Физрук, естественно, Жанну Петровну свирепо к Блажному взревновал.
— Ричард Васильевич, я за деньгами на бензин. У меня экскурсия в город, по расписанию. Везу свой девятый класс светофоры изучать. Здесь ни одного светофора нет, лишь три лежачих полицейских на главной улице. Мне где расписаться-то?
— А надо ли? — встрепенувшись, заартачился вдруг Личада — к удовольствию вящему физрука. — Жанна Петровна, вы что, белены объелись? По такой ерунде автобус гнать! У него и глушитель в дырьях, и кардан стучит, и покрышки на ладан дышат… Это кем надо быть, чтоб вам поверить? Неужто ваши двухметровые кобылы-девятиклассницы не слыхали о светофорах?!
— Они все в волейбольной команде у меня, — дополнил Семён Иванович, — и рост у них от метра восьмидесяти пяти и ниже. Не загибай, двухметровых у нас в интернате нет… Но предположим, товарищ Колобаева, Ричард Васильевич даст вам денег, и вы…
— Не, не, не! Не дам!
— И вы, Жанна Петровна, вломитесь в город на автобусе, — суконным голосом продолжал физрук, — и че? Девочки мысленно пошлют вас подальше и разбредутся. Объедятся мороженым — а у нас легочный санаторий! На автобус вечером они не вернутся, на дискаче соблазнятся отдохнуть. А вы часиков до двух ночи будете в автобусе их ждать, вся в слезах… А водитель изматерится впрах.
Благородно воспитанная Колобаева, не перебивая, дослушала вульгарные измышленья физрука и обратилась молитвенно к завхозу:
— Ричард Васильевич, но эта поездка в расписании…
— Не, не, не! Целых полсотни верст! Тут одного бензину… Да обед в диетстоловой на всю ораву. Дорого светофор-то встанет!
— Жанночка! — страстно воззвал физрук. — Да подойдите к любому железнодорожнику! У них там этих стекляшек-то… И красных, и желтых, и зеленых… И, вероятно, всяких. А фонарик вам Ричард Васильевич охотно выпишет…
— Нет у меня фонарей на складе! Лишь парафиновые свечи — на случай, если в интернате вдруг свет возьмут.
— Тоже выход! Вы, милочка, спички-то зажигать умеете? Вскарабкайтесь ночью на березу, и это… подставляйте стекла к свече! А девочки посмотрят на ваши опыты из окон спален, перед сном. Оно и занятно, и полезно.
— Дело! — бодро вскричал завхоз. — Вполне согласен с тобой, Семён Иваныч!
— Вы… — едва не зарыдав, Птаха порхнула к двери. — Вы оба…
И вскоре — физрук едва задымить успел — оба комедианта изумленно уставились в окно. Михалыч бросил телефон на прилавок, вскочил и принял на широкую атлетическую грудь обливавшуюся слезами Птаху. Базар хоть и вяло, но гудел, и в кабинете не было возможности разобрать, о чем попискивает выпущенная на волю Птаха. Блажной вытер ладонью мокрые щеки девушки и обошел ближайших торговок. Насобирал у них денег, добавил в эту пачку своих и протянул Птахе. И та, радостно засмеявшись, улетела.
— Она сейчас в автосервис приударит, — предположил Личада, — и микроавтобус задешево там наймет. Балбесы эти вывеску на дверь присобачили — что-то насчет каршеринга. Будто у нас предместье Лондона! Я по молодости детективы любил — перевод с английского. И в них герои брали машины на прокат, а вовсе не по каршерингу этому… мать его… Или книжонка вот, «Деловые люди»… автора позабыл. Ее давненько перевели. Сейчас наши обезьяны назвали бы ее «Бизнесмены»… Но Беспамятный-то каков! Да и Жанна Петровна тоже. Ах, как она ластилась к нему! Вполне эротический сеанс! Не надейся, Иваныч, теперь уж точно Птаха не раскроет клювик перед тобой.
— Блажному, главное, под честное слово деньги ссужают все! — резко ушел от темы изрядно погрустневший Семён Иванович. — И директриса нашего интерната о нем хлопочет, и главврач санатория заботится, и тертые мужики в полуподвале уважают его, и девки-перестарки из бухгалтерии в грузчики определили его — между прочим, к тебе на склад! Без документов, по справке от психиатра! А я просился для подработки на это место — и не взяли! Блажной арапа заправляет на базаре по целым дням, да шастает по лесам. На одних банных вениках состоянье, наверно, сделал. Вчерась березовые продавал, позавчерась дубовые, третьеводни можжевеловые. С весны вениками торгует! Вдобавок, летом землянику, черемуху и смородину ведрами приносил — и даже липовым цветом торговал, и мятой, и иван-чаем! И ежевикой базар заваливал. На днях калину с шиповником начнет таскать… Сейчас грибов, вон, с орехами приволок… Прямо, дикарь пещерный — из племени собирателей! Пацан всегда при деньгах! Ты, Васильич, зачем не припахиваешь его? Не послал даже изюм отволочь на кухню! Грузчик же! Но, по правде сказать, зла на него нету ни у кого, и у меня тоже…
Что такое деньги на планете Земля, Михалыч уразумел не враз. Рассказывал: в его прошлом мире не имеют о них понятия. Люди копают корневища, едят побеги хвощей и папоротников, да на мелководье собирают моллюсков. Такой удивительной растительности, как на Земле, там нет. Копченое мясо ящеров и яйца гигантских черепах приносят иногда с болот рептилоиды — в обмен на сому из корневищ и домотканую материю. Мясо ящеров похоже на земную курятину.
— Михалыч! — прокричал в окошко Личада. — Ты третьим будешь?
— Вряд ли! — ответил тот, и от смартфона не оторвался. — Я всю наличность Птахе отдал, она говорит — вы, Ричард Васильевич, ей в экскурсии отказали, а дети волнуются и ждут — в большом нетерпении.
— Подай-ка оба ведра сюда, Михалыч! И сам залазь. Пакеты есть? Пересыплем, да я домой унесу, жену обрадую. Сидишь ты с самого раннего утра, скоро обед, а к тебе никто не подходит, весь базар грибами завален, да и на орехи был урожай.
Подав грибы и орехи, Блажной хлопнул по высокому подоконнику ладонями, легко взметнулся и лихо запрыгнул в кабинет. Делал он это не впервой, и удалью никого не удивил. Личада взял из журнала тысячную бумажку и протянул Михалычу.
— Многовато будет, — заметил тот, да Личада лишь отмахнулся.
— Вытяжку я не буду, — предупредил Михалыч — вытяжками из сомы именовал он водку и самогон.
— Да сома, сома у нас! — и Личада вытащил из тумбы стола две бутылки кубанского портвейна. Следом достал стаканы и блюдце с нарезкой из сыра и колбасы. Привычно прослушали надстаканный гимн, и Михалыч, заев портвейн, как бы сделал предъяву главе стола:
— Водитель говорит — вы приказали автобус не чинить! А даже и я в одиночку сумел бы его наладить!
— Не надо! Этого вот не надо! Не лезь в политику! Мне обещались новый автобус выписать — в конце квартала. А будет на ходу старый, то вместо нового — голый хрен. Получу новый, а наш спишу — на свалку, якобы. Ты и водила сразу доведете его до совершенства, а я с клиентом сторговался уже. Деньгами я с вами поделюсь. Просек?
— Ага, благодарю за науку.
— Ты гений, Ричард Васильевич! — восхитился физрук. — Эх, мне бы хватку такую приобресть! Но как?
— Да ты подойди к любому железнодорожнику!
— Это пословица? — живо полюбопытствовал Блажной, не заметив смущенья физрука. — Явно абсурдом отдает. Владимир Даль ничего подобного не приводит, я весь его словарь пролопатил.
— Наливай, милостивый начальник! — физрук не дал завхозу объяснить происхождение загадочной фразы. — У меня уроков после обеда нет.
— Жалеем мы все тебя, Нил Михалыч! — расчувствовался Личада. — И было бы все путем, кабы ты за рептилоидов не молол. И вот результат: не норма! Был бы просто Беспамятный, а то еще и Посланец, и Блажной.
— Ха-ха, сказал я, улыбаясь! — высказал небрежение физрук к безнадежной теории завхоза. — Ну, был бы Михалыч просто Беспамятным, и все равно считался бы не в себе. Справка именно вот от психиатра у него, хотя в ней никакие мыслящие рептилоиды не упомянуты, ни гребнистые, ни яйценосные.
— Я всегда правду говорю! — едва не обиделся Блажной. — Но, полагаю, мне не поверят даже и в ноябре, когда вот здесь, на базаре, мое семейство объявится. Боюсь, всех нас сектантами окрестят.
— Ты, Михалыч, с Жанной Петровной-то как спознаться успел? — спросил завхоз.
— Пощупал уже, небось? — раззавидовался Семён Иванович.
— А разве можно? — удивился Михалыч. — Она же как бы из высшей касты! Как и вы тоже, Семён Иванович! Педагогиня! А я кто?! Она ко мне благоволит, это да. Я в конце августа в привокзальном киоске сборник кроссвордов покупал — утром, покуда не расхватали. А она с поезда сошла, да и стоит на перроне — с двумя тяжелыми чемоданами. Ну, прогулялись мы до женской общаги, там Жанне Петровне комнату интернат отвел. Чемоданы занес — ба! Вся сантехника на полу лежит, никто не удосужился смонтировать почему-то. Все сделал, после чайку попили. Хвалу амрите не воздавал, поостерегся. Потом я Жанну Петровну к директрисе Смольного проводил. На другой день в кино сходили. На третий я ей окрестности показал, на лодке по озеру покатал. Вот и все. К явлению своих приглашу ее на базар, представлю маме: та тоже знатная дама.
— И ни разу не прорвало тебя? — вопросил недоверчиво Личада. — Не расписывал Птахе, как хищные рапторы охотятся на болотах на утконосых гигантских ящеров?
— Бог миловал, она ничего не знает.
— На это не уповай, Михалыч! — пообещал физрук. — Найдутся добрые люди, навешают ей лапши. И что Блажной ты, и Беспамятный, и Галактический Пришелец. При встрече с тобой на улице Птаха на другой тротуар перепорхнет.
— Я попытаюсь объясниться, она поймет. Скажу, что память начисто отчего-то потерял… и все дела. А кстати, доцент Виктор Борисович опять звонил мне из Петербурга, кое-какие тонкости прасанскрита даже и он не понимает. Над словарем который уж месяц упираемся, и все гимны, которые я знаю, на русский переводим. С комментариями, обширными и глубокими. Словом, большая научная работа. Увлеку Птаху сим сюжетом — и сразу возвышусь в ее глазах.
— Да ведь забудешься и за рептилоидов гнать почнешь, — грустно предрек Личада.