Персональную выставку к восьмидесятилетию народного художника Сергея Ивановича Гусева готовили загодя. Конечно, в запасниках художественного музея нашлось несколько десятков достойных выставочных работ, и из частных собраний городских любителей живописи взяли для экспозиции кое-что, даже из Москвы привезли несколько полотен. Но основой выставки стали, конечно, те картины, которые были написаны в последние годы и хранились у Сергея Ивановича в мастерской: скуповат он стал в последние годы на подарки, более того — стал он сам выкупать свои ранние работы, прежних лет, если попадались или кто-то предлагал.
Удалось заполнить все четыре зала, под сотню работ набралось.
На открытие собралась вся городская духовная элита города: артисты, писатели, друзья-художники, руководство города, приехали поздравители из столицы. Юбиляр сидел на стуле за маленьким столиком при входе в первый зал, со всеми здоровался, принимал цветы и выборочно вручал свой юбилейный альбом: большинство должны были покупать альбом в кассе при входе и подходили к юбиляру, только чтобы получить автограф. Потом случилась небольшая торжественная часть, прозвучали стандартные радостные слова, вручились традиционные адреса в красных папках, повисли в воздухе пожелания, и публика растеклась по залам, оценивая творчество юбиляра. Кто-то из спонсоров подсуетился: в углу на столах стояли фужеры с шампанским, соками, минеральной водой, грудились чашки для чая и кофе, горки конфет и миниатюрных пирожных.
Николай Николаевич Долженко, заслуженный артист, старинный товарищ юбиляра, припозднился, на торжественную часть не попал и был даже рад тому. Сергей Иванович встал, увидев друга, и обнял его со словами:
— Коля, милый, я так рад, я ждал тебя, ты погуляй тут, поработай, пообщайся, а я пока подпишу тебе свой юбилейный альбом, придумаю слова какие-нибудь. А после, вечерком, я думаю, что мы с тобой и по рюмке водки сможем.
Дружили Гусев с Долженко давно, лет сорок уже, а может, и больше, и связывал их, а точнее крепил эту дружбу родственный менталитет: оба они были добродушные, благожелательные и внутренне сильные и уверенные в своей правоте. Хотя если Долженко был местным потомственным горожанином и нужды материальной никогда не знавал, то судьба забросила Гусева в этот приволжский город в детстве и, можно сказать, случайно — после войны, а он и прижился.
Родился Сергей Иванович перед самой войной в Архангельске, а в голодные послевоенные годы отправила его родная матушка к родственникам в деревню, где жизнь была посытнее. Родня эта деревенская была из кондовых, правоверных старообрядцев‑поморов, да вся деревня тоже. Сохранились еще в Заонежье такие.
В северных деревнях лес кормит: грибы, ягоды, дичина, а про рыбу и говорить нечего, всегда на столе. Жизнь в старообрядческой деревне течет по уставу, почти как в монастыре: молитва и работа, а еще и наказания суровые ежедневные, которые оказалась не по силам маленькому Гусеву — сбежал он от побоев уже через год. Мамку свою в Архангельске он не нашел и пустился бродяжничать — хотел в Москву попасть, а оказался на Волге. Так и прижился тут, и сгодился.
Только сильно и постоянно волновали уже выросшего взрослого художника Сергея Ивановича детские воспоминания и северные красоты: обязательно раз в пять лет он отправлялся поработать на Север: Онега, Кижи, Каргополь, Соловки. И северная природа суровая, и жизнь поморская всегда фигурировали в работах Гусева.
С полчаса бродил артист Долженко по залам, общался с друзьями, знакомыми, которых тут оказалось довольно много: что-то обсуждали, делились мнениями — было о чем поговорить. Были тут, на холстах, и холодное северное небо, и теплые заволжские заливные луга, и мужики-рыбаки с сетями, и бабы на сенокосе, и кривые деревянные городские переулочки — все было! Но только здесь, на этой юбилейной выставке, Николай Николаевич вдруг определил, что друг его закадычный, художник Гусев, оказывается, еще был и записным портретистом. На стенах залов были вывешены почти двадцать портретов городских знаменитостей последних десятилетий: ученые, врачи, артисты, писатели. Он вглядывался в эти давно уже знакомые ему лично лица, но, кажется, только теперь разгадал главный секрет настоящего художника-портретиста: глаза, выражение глаз — вот что делает портрет портретом.
И царапнул откуда-то изнутри огонек обиды: а почему же его портрет, портрет заслуженного артиста Николая Николаевича Долженко, не удосужился написать художник Гусев? И казалось артисту Долженко, что этот вопрос царапался и еще в чьих-то присутствующих на выставке головах.
С этой обидой подошел он к своему другу, по-прежнему одиноко сидевшему за маленьким столиком у входа.
— А что же ты, товарищ мой любезный, мой-то портрет постеснялся народу представить? — обратился он к Гусеву, обнимая его за плечи.
— Есть грех, есть грех, Коля, — отвечал со вздохом художник, — виноват я перед тобой. Исправлюсь! А мы с тобой завтра и начнем. Нет — через неделю. Готовься, через неделю начнем работать твой портрет.
— Да ведь есть же у тебя в мастерской мой портрет, где я в роли Сатина. Тот, старый, сорокалетней давности. Я же тогда и премию Станиславского за того Сатина получил, и заслуженным стал, а ты постеснялся показать портрет народу.
— Я не постеснялся, просто там, на том портрете, — не ты! Вот придешь ко мне в мастерскую, и я тебе все объясню. Это серьезная причина, и серьезный разговор, и мне не хочется здесь, впопыхах, на коленке. Ты лучше меня знаешь правила работы артиста и на сцене, и в кино: первый этап — освоить характер героя, а второй — присвоить его. Так вот: ты на том портрете не вышел из роли, и писал я не тебя, а твоего Сатина.
— Хорошо, приду! А сейчас я тебя поздравляю, и пойдем выпьем по рюмке водки! У меня с собой есть, — Долженко вытащил из внутреннего кармана плоскую маленькую фляжку из нержавейки, — а вот там, в углу, и фужеры пустые стоят. Никто, кроме нас, тут не поймет, как я рад за тебя и как я тебя люблю.
К старости разница в десять лет кажется уже небольшой, и трудно сказать иной раз: кто умнее, кто мудрее и кто кому должен советы давать. Да, и деменция свое дело делает. Помнится, в детстве у нас во дворе жили две старухи, с виду лет по девяносто, мать и дочь; и часто они, сидя на лавочке, меж собой спорили, а кто из них старше. То же самое сотворили дружба и время с моими героями. Правда, они не спорили, а просто любили друг друга.
Долженко прекрасно помнил, как однокурсница по театральному училищу Наташа Мещерская привела его впервые в гости к Гусеву в мастерскую. Он тогда был поражен увиденным, это была не мастерская художника, а скорее музей: дымковские игрушки, самовары, городецкие донца прялок, сарафаны, иконы, хохлома — все это было расставлено со вкусом и для обзора. Трехсотметровая мастерская была четко разделена на рабочую половину, где стояли стеллажи для холстов и мольберты, и на жилую, где принимались гости, стояли кресла, диваны, слушалась музыка, и хорошо пилось вино с друзьями.
Потом случилась беда в виде инфаркта у Сергея Ивановича. Это сейчас к инфарктам относятся как к чему-то обыденному: существуют стенты, шунтирование, кардиостимуляторы. А сорок лет назад слово «инфаркт» было приговором: месяц в постели, а потом — на второй этаж подниматься осторожно, а лучше и не подниматься, и не выпивать, не курить, парную баню и кофе забыть, и превращался человек чуть ли не в инвалида.
А через месяц — второй инфаркт посетил Гусева, и при всем его оптимизме и мужестве загрустил он. Так, ко всему прочему, стал он еще побаиваться оставаться один — такое случается с сердечниками. Супруге Гусева приходилось по работе раз в месяц ездить в командировки в Москву, и звонил тогда художник Люсе Долженко, и выпрашивал у нее любимого супруга на два-три ночлега к себе в мастерскую. Долженко приходил, иногда даже после спектакля: сидели допоздна, пили чай, слушали музыку. Гусев телевизор не смотрел, а музыка у него в мастерской звучала все время — меломаном он был.
Стоял у него на тумбочке шикарный огромный трактирный граммофон с трубой — это для прослушивания Шаляпина и церковных хоров с дореволюционных пластов, был и немецкий трофейный патефон для румынских пластинок с Петром Лещенко и Морфесси, двухкассетный «Грюндик» тоже присутствовал, и даже легендарная радиола «Дружба» стояла в углу на полу, но она уже не функционировала.
Странно казалось окружающим: у художника было много товарищей по цеху, с которыми он общался почти ежедневно, а последить за ним ночью зовет к себе какого-то молодого артиста — почти постороннего. Но мужская дружба, как и прочие сердечные привязанности, часто необъяснима, и существует на уровне какой-то внутренней химии. Так, вот оттуда, от тех двух инфарктов и потянулась эта ниточка дружбы художника и артиста, и дружба эта только крепла и крепла с годами.
Сергей Иванович Гусев умер на четвертый день после открытия своей последней персональной выставки — сердце остановилось.
Прощание с народным городским художником было решено провести в том же выставочным зале, где на стенах продолжали висеть его работы — его дети. Они тоже прощались со своим создателем: он уходил из этого мира, а они оставались, чтобы дальше служить людям. На прощальном митинге выступали те же, кто говорил слова и на открытии выставки неделю назад. И слова они говорили те же — может, чуть-чуть изменилась интонация.
Хоронили художника на Бугровском кладбище, этаком городском некрополе, честь упокоиться на котором надо было заслужить. Отпевать папу в храме дочь Маша не разрешила, объяснив, что, во‑первых, он не любил вообще всех попов, а во‑вторых, крещен он был по староверческому обряду, и искать специально для этого священника старообрядческого она не хочет, а у поморов так и вообще все таинства совершаются мирянами. На выходе с кладбища, после окончания церемонии, она подошла к Долженко:
— Николай Иванович, дядя Коля, я хочу просить вас — вот ключи от папиной мастерской. Все личные вещи я уже забрала оттуда, а вот что делать с картинами, набросками, этюдами и всяким прялками, иконами и самоварами — я не знаю. Помогите мне, из Союза мне уже позвонили — предупредили, что до сорокового дня они подождут, а потом надо будет сдать им помещение.
— Хорошо, Маша, я завтра же схожу туда.
Мастерскую друга-художника Долженко знал не просто хорошо, а очень хорошо — ну, как свою квартиру, наверное. В рабочей половине, где всегда работал мастер, он сразу обратил внимание на пустые проплешины на стенах, заполненные раньше работами друга, но это было понятно: тут висели картины, которые он готовил к выставке. Наверное, ребята из художественного училища помогали ему, лазая со стремянкой, — не сам же он, подумалось.
В этом же зале вдоль стены стояли стеллажи под самый пятиметровый потолок, забитые натянутыми на подрамники холстами самого разного размера — там были сотни: забракованные варианты, этюды, наброски, к которым, вероятно, рассчитывал вернуться художник. Тут были и чистые холсты, и папки с рисунками, оттисками гравюр. А вот один стеллаж оказался пуст: на нем Сергей Иванович, видимо, собирал свою последнюю выставку. Только одна работа, стоявшая торцом, осталась на стеллаже. Гусев снял картину и поставил ее на свободный мольберт. Да, это был его портрет. Подпись в правом нижнем углу «С. Гусев 1978 год». На картонке, гвоздиками прибитой к простой сосновой раме, еще надпись фломастером «Артист Николай Долженко в роли Сатина. 1978 г.».
Изображенный на картине тип сидел на грязном заплеванном полу в рваных штанах, стоптанных ботах и бесформенном пиджаке на голое тело. Кулаки его были сжаты, что-то истеричное было во всей его фигуре, и глаза его были белесыми от пьянства с маленькими черными зрачками, похожими на мушиные какашки. А еще глаза его были выпучены и наполнены такой злобой, такой ненавистью ко всему, что его окружало в тот момент, что становилось неуютно. На полу сидел человек, с которым не просто не хотелось общаться — он вызывал отвращение. Даже холодные мурашки ощутил Долженко у себя на руках.
Конечно, за последние годы видел он эту работу своего друга много раз, но всегда мельком, никогда не задумываясь над тем, что хотел сказать мастер. А, ведь, так же, как и артист, художник хочет поговорить со зрителем. И это ему удалось.
— Освоил и присвоил, — прошептал про себя.