Не верьте, что книжки разговаривают только по ночам. Дескать, когда все спят, герои сходят со страниц или что-нибудь в этом роде. Нет, нет и нет! Разговаривают и днем, и ночью, и в будни, и в праздники и даже в ночь под Рождество — сам слышал. Конечно, по ночам разговор серьезней и обстоятельней, не мешают шаги из угла в угол и громкие мысли Хозяина, тем более что передуманы еще будут сто раз. Но долго ли, коротко, громко ли, шепотом — разговор не прерывается никогда — даже в долгие годы забвения.
Нет, дело совсем не в том — разговаривают книжки или нет. Разговаривают! Как разговаривают и о чем — вот в чем суть!
И тут чрезвычайно важно — как книги стоят.
Если мало, то о чем говорить? Два-три десятка, согласитесь, не предмет для разговора, как их не ставь.
Если их слишком много и они разбросаны — свалены на пол, вкривь и вкось лежат на подоконнике или, не будем уже об этом и говорить, завалили весь стол, настоящего разговора не получится. Будет разноголосица, отрывочность и, вообще, никто никого не слушает, только сами и говорят.
Нет, все прочитанные и ждущие своей очереди книги должны стоять на полках в стеллажах. И без всяких стекол! Между ними и Хозяином не должно быть даже призрачных преград. Стекло прозрачно только для видимого спектра, а ультрафиолет?
Вы говорите пыль? А изредка взять и полистать читанное. И вам польза — настоящее чтение — перечитывание, писал Владимир Набоков, а он, поверьте, знал, что говорил, — и пыль не успеет въесться. Ну и, конечно, пылесос — чистота залог здоровых отношений.
Стоять стеллажи должны буквой «П», окружая у окна письменный стол. Перекладина должна быть по возможности расширена — насколько позволяет кабинет. Под полками внизу шкафчики — для случайных, неведомо как сюда попавших и немного пролистанных книжек (не выбрасывать же!), и для всяких рукописей, набросков и вариантов — не выбрасывать ни в коем случае! Ну, разве что, сжигать…
Но вот книги стоят, наглядно и чисто, но как стоят? Не в алфавитном ли порядке?! Ни в коем случае! Только представьте себе — он вас не любит, да и вы его терпеть не можете, а вас сажают за стол рядом по первой букве фамилии. Ничего хорошего не получится, уверяю вас. В лучшем случае красноречивое молчание, хуже — ссора, а то и, упаси Господи! — литературная драка. Нет, нет! Хороший Хозяин рассадит по интересам, будет внимательно следить за накалом разговора и постарается не допустить нежелательных контактов и крайних степеней.
Но вернемся к книгам. Ну, как можно рядом с Буниным ставить — да еще и впереди! — какого-нибудь, скажем, Бабаевского? А придвиньте вплотную к Ивану Алексеевичу даже из противоположного конца алфавита Константина Георгиевича Паустовского, или Юрия Казакова, или Андрея Платонова, или даже, совсем уж из конца, Чехова — а? Совсем другой разговор!
Нет, никаких первых букв. Руководствуйтесь только любовью и вкусом. У вас же есть собственный вкус?
Как искать? А искать не надо. Если у вас не коллекция, а книги — не марки, не слоны, не дорогие автомобили — чего их коллекционировать? — а ваша личная библиотека, то все книги вы знаете в лицо. Забывается? Ну, тогда в шкафчик. Да и сколько у вас прочитанных книг наберется, даже если вам уже и за шестьдесят? Тысячи полторы? Две? Ну, от силы, три — что там запоминать?
Все эти условия совершенно обязательны, без порядка в нашем деле, да и в любом другом, нельзя никак, но для разговора крепкого, впечатляющего явно недостаточны.
Главное — тема. О своем за годы, десятилетия и даже столетия книги уже не раз говорили. И еще будут говорить и спорить, открывая друг у друга все новые глубины. Но это разговоры, за прошествием лет, уже спокойные, медленные и мудрые, без яростных споров, обвинений и упреков. Другое дело — книга новая, на полках не устоявшаяся, может быть, даже еще и неизданная. Тогда — конечно!
Вот как сейчас. Хозяин угомонился, лег и, как смог, заснул. А на столе свеженькая, только из-под принтера, рукопись, еще и права голоса не имеющая. Ее, безусловно, надо и немедленно обсудить.
По полкам проходит небольшой шумок, книги поудобнее устраиваются, перебрасываются ничего незначащими словами, шелестят страницами — предвкушают... Наконец устанавливается гулкая тишина уже недолгого ожидания — ну-с, кто первый?

— Нет, но что мне непонятнее всего, как эти современные авторы выбирают подобные сюжеты? Где они их находят? Откуда достают? — начинают разговор со своего хутора возле украинской деревеньки темно-зеленые читанные-перечитанные тома даже с почти сожженным вторым, с записками уже и совсем ненормального, стоящие в самом центре перекладины, главной части книжных построений.
— А в чем, собственно, дело? — структурирует художественный текст толстенный том в светло-желтой суперобложке на левой стойке, там, где у нас литературоведение, философия, история, математика и другие науки. — Если под сюжетом понимать развитие характеров или, как говорит мой коллега по альтернативным прогулкам с героями сатанинских романов, этическое наполнение знаковых элементов фабулы, то, прежде всего, важно — есть сюжет или нет. А в Вашем вопросе, господин Классик, уже содержится утверждение, что есть.
— Есть, есть, — не очень охотно выходит из тенистых аллей красно-коричневое собрание сочинений в девяти томах, похрустывая антоновскими яблоками, — и предмет разговора есть. Что, в конце концов, сюжет? Любовь и смерть. Художественным событием и значительным может стать даже кончина какого-нибудь господина из Североамериканских штатов. А тут бурные шестидесятые двадцатого столетия, провинция, куда доносятся отзвуки исторических событий. Обыкновенный, без роду и племени, паренек со способностями осваивается и осваивает пространство и время. Превосходный сюжет! Все дело в том, как он реализуется, к чему приходит. Тут явный случай открытого конца. Продолжение в умах читателя, но и автор обещает вести своих героев дальше. Посмотрим…
— Сюжет романа, что читаем, прост и сложен, — глуховато и чуть нараспев зазвенела струнами старинная мифологическая книжка десятилетних войн и путешествий, начавшая европейскую литературу. — Следим мы становление героя от детства и до зрелых лет почти. И обобщения будем делать мы. Коль эти обобщенья будут. Но материал какой-то все же есть.
— Сюжет, сюжет… — вернулась из однодневного путешествия по ирландской столице большая книга, забывшая в конце все знаки препинания, — сюжеты везде, даже в потоке сознания. Важно — к чему они ведут. Если мы вошли в книгу и такими же из нее и вышли, то какова бы не была фабула, сюжета никакого нет. Но нашего Хозяина это, кажется, не касается. Тут характеры героев развиваются довольно стремительно. Вот только достаточно ли характеров для полноты картины? Не маловато ли героев?
— А не режет слух «Хозяин»? — оторвались от тяжелых дум о мироустройстве, исторических сражений, самоубийственного положения женщины и размышлений на тему — что же такое искусство — многочисленные тома темного золота. — Хозяин чего? Книг? Да, он относится к нам по-хозяйски, но с такой любовью и трепетом, что в пору подумать, кто тут хозяин. Давайте лучше «наш автор». Не в том смысле, что он уже наш — до этого еще долгий-долгий путь, да и состоится ли он, а в том, что обсуждаем его рукопись.
— Согласны, согласны. Наш автор очень бережно относится к литературной традиции. Что позволяет ему идти дальше. Может быть, и значительно, — горячо заговорили лекции по мировой литературе, стоящие на левой стойке, в то время как их художественные собратья, посвященные шахматным дебютам, бабочкам, приглашениями на лобное место и несовершеннолетней любви, занимали достойное место на перекладине как классика двух литератур. — Но вернемся к сюжету. Тут был упомянут поток сознания. Это же в значительной мере условность, игра. Человек мыслит не только словами, но и образами, импульсами и еще Бог знает как. А передавать все это словами, значит договориться с читателем. В конце концов, поток сознания присутствует везде, даже в драме. Возьмите, например, последние часы и минуты Анны Карениной — это ли не поток сознания? Задолго до присутствующего здесь Джойса. Впрочем, наш автор всеми этими психологизмами явно не злоупотребляет. Его сюжет — развитие мышления и чувств молодого растущего человека. А фабула — приключения мысли. И любви. А вот детали… Наш автор, в общем-то, владеет этой стороной повествования. Посмотрите, например, лаконичное, но просто-таки объемное описание встречи героя с тундрой! И всего-то на три четверти страницы. Не маловато ли деталей? Наш автор как будто экономит штрих…
— Да-с, — протянуло свинцово-серое, как петербургское небо, издание, занятое страдальческим самоочищением с разбором правонарушений и возмездий, особенностей пенитенциарной системы, с черным автографом автора на обложке. — Вы говорите о фабуле как о приключениях мысли и любви. Но они развертываются во второй половине двадцатого века, в напряженном, динамичном и стремительном времени и уже совсем другие — новые, может быть, не совсем нам понятные и не каждого могущие увлечь. Обостренные чувства, как вера, уже не могут занимать господствующего места в жизни. Суть их со временем мало меняется, но ищет нового стиля существования и изложения. Сюжет сюжетом, но каков стиль нашего автора? И есть ли он?..
— Да, это вопрос, — роясь в записных книжках, перебежали с чемоданом из зоны в заповедник четыре белоснежных тома. — Стиль должен прослеживаться. У нашего автора фразы то короткие, то длинные. И в одном предложении частенько встречаются слова, начинающиеся на одну букву. Это же проза, к чему здесь аллитерация? И пусть читается хорошо, но над четкостью и узнаваемостью стиля надо еще работать.
— Стили бывают разных луев! — невпопад гаркнули с лесенки стихи в краснокожем переплете, в кофте цвета шок и расплывчатых штанах.
— Фиглярство в литературе — последнее дело, — одернули пролетарскую поэзию двадцать увесистых томов полного собрания сочинений Основоположника, изданных к столетию со дня смерти. — Помнится, вы мечтали стоять почти что рядом, чего Хозяин, слава Богу, не допустил без всякого Надсона, так ведите себя прилично. Что касается стиля, то он, безусловно, есть. Он не только хорошо чувствуется, но и прослеживается во многих деталях — нестандартный и ненадоедливый юмор, лексика, подбор слов, набор приемов, построение предложений. Но вот фразы… Зачастую наш автор прерывает запятыми или тире предложение, чтобы втиснуть объяснения и размышления... Такой прием заслуживает внимания, но требует от читателя определенного напряжения и памяти. Не знаю…
— Интересно, как наш автор отнесется к такому обсуждению? — стихи пролетарского поэта мгновенно посерьезнели. — Нас с нашими традициями, ритуалами, стилями надо ломать и выбрасывать с парохода истории. А мы требуем, чтобы нам внимали. И, кажется, наш автор внимает. Не слишком ли?
— Не нужно ничего ломать и выбрасывать, — вздохнул небольшой томик великих стихов, призывавший сквозь весенний первый гром молчать, скрываться и таить. — Но идти своим путем, как бы одиноко не было. Наш автор ищет путь к себе, не только никого не зачеркивая, но в борьбе привлекая нас на свою сторону. Удастся — будет стоять меж нами. Но это уже решать времени…
— В стиле важно, как писатель относится и осваивает историческое наследие, — засучила рукава светлая книга с красным теснением с левой стойки, учившая пролетариат ремеслу поэта, в то время как стихи, писанные в перерывах между исследованиями литературы, прекрасно себя чувствовали на правой части перекладины. — Давайте послушаем стихи нашего автора, обращенные в том числе и непосредственно к нам:

Вот эта сверка — ценное качество нашего автора, которую следует понимать следующим образом — хранить, но не повторяться. Для времени нашего автора — чрезвычайно трудное занятие. Но, кажется, в основном справляется. Не везде, правда…
— Вы меня извините, — вклинивается с левой стойки большая книга с формулами и «Троицей» Рублёва на обложке, старающаяся доказать, что науке есть место в искусстве, — но если мы отвлеклись от рукописи и разбираем нашего автора во всем объеме его прозы и поэзии, то обратите внимание на композицию приведенного стихотворения. Количество строк первой части — тринадцать — относится к заключительной — восемь — так же, как все стихотворение к первой части. Один и шесть десятых с хвостиком. Золотое сечение! Числа Фибоначчи! Но мы-то с вами хорошо знаем, что наш автор писал не с калькулятором в левой руке.
— Законы красоты не требуют счета при создании. Но потом анализ, даже математический, может быть и не помешает, — засомневался сине-голубой двенадцатитомник, ищущий хорошую жизнь в России, — но и вряд ли поможет. У художника задействовано, прежде всего, правое полушарие. Но не без левого, конечно. Мы-то знаем, что наш автор ничего не считал, как не считаем и мы. Но если попробовать количественно оценить настоящие стихи и прозу, то всегда найдутся какие-нибудь закономерности. У нашего автора они тоже есть, ну и прекрасно. Главное — есть ли смысл во всех его построениях. Может быть немного не хватает прозрачности?
— Но все-таки обратите внимание на семантическую функцию золотого сечения: — в «Троицу» вписались три белых круга, несмотря на обратную перспективу табурета, — заключительная часть не только переиначивает содержание первой, но и точно указывает момент вмешательства — «когда близок итог». А что касается математики, то наш автор довольно смело включает в художественный текст даже формулы. Его герой учится мыслить, как же можно обойтись без искусственного языка науки.
— Формулы… — погрустнела плотная книга без тайн и печали, собирающая под вечер подорожники. — Все это, конечно, любопытно. Нам ли не знать из какого мусора рождаются великие полотна, не зная стыда. Но формулы… Не слишком ли? А ведь наш автор их включает даже в стихи. Вот начало его «Солнца»:

Ну, и где здесь поэзия? Обратите внимание, не словами «е равно эм це квадрат», а именно формулой. Право, не знаю…
— Но формулы в обиходе человечества испокон веков, — выбралась из мрачной преисподней через центр Земли на совершенно неземной свет роскошно изданная с многочисленными гравюрами Гюстава Доре книга. — Их писали на песке, на глине, на коре, пергаменте до самой бумаги. Почему же они не могут быть материалом самой высокой поэзии? Мы в свое время считали себя геометрами и использовали математические образы даже при изображении Высших Сил — три равновеликих круга, правда, разных цветом. Что же касается нашего автора, то математические знаки для него естественны и весьма органичны художественным текстам. А в процитированном стихотворении формула получает поэтическое развитие. Читайте дальше: «и в обращенной светом массе / Бурлит энергия…». То есть формула прочитана в обратном порядке и порождает многие смыслы. Ведь речь идет о поэте.
— Давайте вернемся к рукописи, — выскочил перпендикулярный голос с самого верха правой стойки, там, где у нас фантастика, приключения, детективы и самые нелепые измышления о литературе. — Пусть сюжет не фабула, но не кажется ли вам, что интрига недостаточно закручена? Читатель любит напряженность, нестандартные ходы… Действия, наконец. Должно же что-то в романе происходить. А тут какой-то прямо-таки ноль-стиль.
— Смотря какой читатель… — появились из времени больших ожиданий с компасом, лоцией, старинными путеводителями, изучая глухие закоулки любимой Родины, разрозненные серые с зеленью большие и малые книги, — Мы тоже читатели, в том числе и своих произведений. Ну, может быть, более квалифицированные. И ищем не внешнюю интригу, отнюдь. Глубокие внутренние напряжения чувств и мыслей доставляют куда большие переживания. Конечно, наш автор ждет подготовленного читателя как соавтора, способного дописать и довообразить намеченное в произведении. Наш автор любит Родину, знает ее не понаслышке и умеет ее описать, но не слишком ли он сдержан?
— Более того, — продолжили мысль великого природописателя классически изданные книги, уставшие от поисков утерянного времени своего литературного героя, но уже отдохнувшие в обществе молодых цветущих женщин, — острая фабула мешает чтению, отвлекая внимание от центрального замысла. Не ориентироваться же нашему автору на поверхностного читателя, захлебывающегося зевотой на экзистенциализме. Но вот спонтанной деятельности сознания у нашего автора маловато…
— Минутку, минутку, — глуховато кашлянула книжка, вернувшаяся из семи путешествий и получившая уроки закавказского языка в Пушкинском доме, — но наш автор не пренебрегает фабулой. Просто он применяет не частый прием, так сказать, капельной драматургии, включая в ткань прозы достаточно конкретные рассказы. Другое дело, что тут может возникнуть стилевая разноголосица.
— Позвольте, — хохотнула разномасштабная старинная книга с великанами, карликами и даже разумными лошадьми, — разве стиль не есть нужное слово на нужном месте? Другое дело — как его найти и определить место, а читателю разобраться: то ли и там ли стоит. Но разные повествования требуют разных слов. И, по-моему, в основном их автор находит. Нет, тут претензий нет. Но вот философская сущность… Без гротеска, знаете ли…
— Давайте попробуем говорить не о философской стороне — она всегда какая-нибудь будет, — а о материале произведения, — вежливо, но решительно отряхнул снег с унт синий восьмитомник, занятый героическими поисками пропавших во льдах экспедиций и личной жизнью советских микробиологов. — Наш автор, судя по всему, знает дело своих героев изнутри, будучи специалистом в описываемой области. Недаром же вон там, в самом низу левой стойки, сто двадцать его научных публикаций. В свое время роман о микробиологах потребовал от нас определенных профессиональных знаний. Пришлось обложиться специальной литературой. И все-таки оказалось, что профессия героев не так важна, главное — человеческие отношения. Не слишком ли конкретен наш автор?
— А как же вы хотите разобраться в борьбе научных идей, поверхностно их понимая? — неопределенного цвета книга, живущая явно не хлебом единым, оторвалась от научной и ненаучной борьбы. — В конце концов, есть же и читатель, научно и технически образованный, для которого формулы и схемы не тайна за семью печатями. Или писать только для гуманитариев?
— Господа, господа, — постучала по обложке темно-зеленая книга, начавшая дискуссию, — мы уходим от художественности — сюжета, композиции, языка, наконец. Есть ли у нашего автора свой язык? Не научные же и не литературоведческие термины определяют художественность! Пока черт не украл Луну, давайте осветим эту важнейшую сторону.
— Свой язык есть хотя бы потому, что наш автор всех нас читал и не повторяется, — заявила книга цвета родной земли, как будто только что выбравшаяся из котлована. — Бережное отношение к прилагательным, природа, данная тонкими точными штрихами и без лишних слов. Вот только индивидуальная звуковая и смысловая окраска, особенно прямой речи, еще требует размышлений.
— Мы говорим о языке написания, о русском языке нашего автора, или о художественном, надстраивающимся над первичным? — две пространные книги левой стойки прервали исследования материи и прозы поэзии, с отвлечением на испанскую прозу. — Образная система далеко не прозрачна, состоит из множества взаимодействующих деталей и требует анализа. Но ясно, что за конкретными историями маячат довольно глубокие и неоднозначные обобщения. И выражено это на приличном по словарному запасу и достаточно грамотном литературном языке без выкрутасов, и окрашено ненавязчивым юмором. Язык хорош, когда хочется читать и не отрываться, а тут, согласитесь, очень даже… Но достаточно ли индивидуален язык каждого героя? Тут нашему автору еще работать и работать.
— Но наш автор не чурается и лексики с ярко выраженной экспрессивной окраской, — зашелестели полностью все дерева поэзии и прозы, занятые братскими отношениями с жизнью и медицинским обеспечением враждующих сторон, стоящие все-таки вместе на видном месте перекладины, на полке поэзии. — Вспомните неожиданное «выпендриваешься» или балансирующие на грани нормативности манипуляции с фамилией «Мойхер», не говоря уже о диалектизмах и даже украинизмах. Все это требует простоты, нас не щадящей, и филигранной техники, с которой автор не всегда в ладах…

Неожиданно в беседе наступила пауза. Луна из окна ушла. Звезды не первой величины померцали и угасли в морозном воздухе приблизившегося рассвета. Но яркие продолжали блистать всеми альфами, бетами и гаммами созвездий.
Книги ушли в себя и перелистали собственное мастерство. Литературная техника, затронутая нобелевским автором, волновала всех, но понималась и принималась далеко неоднозначно.

— Техника не что иное, как отражение индивидуальности, — аккуратные коричневато-серые томики выбрались, наконец, с островов страшного архипелага, но оказались в самом начальном круге того же ада. — Основным средством техники является все тот же язык. И прежде всего — первичный. Мы, в свое время, расширили русский язык до известного предела и даже издали соответствующий словарь. Наш автор этого практически не делает. Правда, сочетания слов у него своеобразные. Но без собственных слов или хотя бы возврата к старым с новым прочтением состоится ли самобытный автор?
— Но зато наш автор избежал и неуместной патетики, — делая запись в жалобной книге, отправляя письма деду неизвестно куда и мучаясь раненой птицей в ягодном саду, пожали обложками солидные тома малогабаритных произведений. — Вот только пошлости мало, пошлости… А ее стало куда как много. Слава Богу, наш автор хоть телевизор не включает, кроме новостей.
— Пошлость нынче не ваша спокойная плотская любовь на плоту, — улыбнулась своим коллегам с апельсинами из Африки липовая суперобложка с южного полуострова, ставшего островом, — но агрессивная, и ломится во все щели, двери и окна. Она сама себя так отражает, что нашему автору не стоит и трудиться. Главное, чтобы не был пошл герой. С этой стороны к нашему автору еще нужно приглядеться.
— Но главное, главное… — переходит от словесности к образному мышлению инопланетного разума и незапертых комнат исполнения желаний, в которые так никто и не входит, одинокая книга великого кинематографа, стоящая на переходе от левой стойки к перекладине, — запечатлено ли время? Не слишком ли свободно наш автор перемешивает временные пласты? Получается ли из такой мозаики цельная картина? Правда, если сопоставить скучно-правильных мадонн старых мастеров с многозначной улыбкой «Моны Лизы» или чуть ли не инопланетных «Охотников на снегу» Питера Брейгеля, то кажется, что они из разных эпох…
— Как раз эти картины характеризуют свое сложное время, — по-отечески нахмурились поздние томики стихов, основательно полагающие, что земле — земное, а снег совершенно белый. — Которое, впрочем, простым никогда и не бывает. Поэзия, даже в прозе, — особое восприятие мира. Цельность и острота чувств не требуют ни буквальной правды, ни хронологии. И смотрятся с расстояния. Как сказал наш автор в стихотворении «Импрессионизм»:

Дистанция уже достаточная, действие повествования развертывается лет сорок-пятьдесят тому назад. Пора бы этим мгновениям сложиться.
— Не совсем так, — альтернативно заиграла принтеровскими страницами, переплетенными пластмассовой спиралькой, рукопись из интернета, свободно прогуливаясь с героями бессмертных романов. — Наш автор поручил повествование своему герою, находящемуся как раз в своем времени. И для него время распадается именно на мгновения. Фактически роман нашего автора — мениппея, в котором отношения героя с автором сложные и неявные. И, конечно же, присутствует не одно время.
— Время, время… — ритмично закивал песенный сборник, стоящий в некотором отдалении от поэзии и несколько заскучавший от всех этих сложных разговоров. — Как мы популярно пели когда-то: миг между прошлым и будущим…
— Судить о времени — прерогатива самого Времени, — откликнулся вечнозеленый шеститомник в белом венчике из роз с серебряно-вековой фамилией автора, — и возмездия не миновать! Дать форму безначальной звуковой стихии — и значит: запечатлеть время. А удалось ли это нашему автору — само время и покажет.
— Не забывайте, — негромко загремел небывалым мастерством писем к итальянскому другу кремовый двухтомник стихов с ломаной строчкой и фигурой, сидящей на чемодане на суперобложке, — нашему автору довелось родиться в империи и присутствовать при ее гибели. Вблизи такая тектоника обнажает самые разные и, на первый взгляд, случайные пласты неевклидовой геометрии. Кроме того, наш автор вроде бы сомневается в самой категории времени:

Мы сами когда-то отправляли время из прибалтийского кафе, но все-таки продолжали смотреть ему вслед подолгу… Мне кажется, что у нашего автора трение души о время высекает не слишком яркие искры.
— Кстати, о времени, — постучала элегантной тростью необычная книжка воспоминаний с бриллиантовым венцом, не обращая внимания на отошедшую борьбу за власть советов, гавриков и белеющие паруса, — наш автор задает временные и географические загадки, предпочитая не давать точных координат. Читателю, а в дальнейшем, возможно, и литературоведам, придется основательно покопаться, чтобы определиться... Но раскодированию, безусловно, подлежит... Например, дремучий парк над чудной рекой, или, скажем, «пятьдесят пятая годовщина Тунгусского метеорита» неожиданно точно определяют место и время действия рассказа, прямо неопределенного. Следует отметить значащие имена и прозвища. Но не сложновато ли?
— Такой прием не только добавляет интеллектуальную интригу, — понимающе кивнула трехтомная теория литературы с левой стойки, занятая стихами, прозой и анализом жизни и творчества Фёдора Ивановича Тютчева, — но и обнажает игровой и пародийный моменты искусства. Помяните мое слово, но и нашу беседу наш автор передаст без имен и названий. Как в книге предыдущего оратора. То-то будет потеха разбираться кто что сказал!
— Не кажется ли вам, — выглянула из какой-то неопределенной крепости книга, потерявшая человека в самом себе, — что следует сосредоточиться, прежде всего, на несовершенствах обсуждаемой рукописи, оставив философию и загадки последующим поколениям, если они сумеют в них разобраться. Авторам полезна суровая критика с точки зрения непрерывного литературного процесса, скачки которого задают гении. Наш автор не юн физически, но в литературе еще очень молод.
— Вопрос о совершенстве далеко не так прост, — с левой стойки чуть заскрежетала сопроматом мягкая обложка известного материаловеда, озабоченного вопросами — почему мы не проваливаемся сквозь пол и почему не ломаются вещи. — Во всяком случае, не следует понимать совершенство как отсутствие несовершенств. Позвольте небольшую техническую метафору из казалось бы далекой области.
Как известно, реальная прочность материалов порой в десятки раз ниже теоретической, под которой можно понимать усилие отрыва атомов. Причина — несовершенства кристаллической решетки. Один мой аспирант подготовил целую программу выплавки бездефектного металла. И добился цели. Но получил мелкодисперсный кристаллический порошок. Что позволило нашему автору в одной из лекций по своей рабочей специальности заявить, что несовершенства есть способ существования конструкционного материала, и задача ученого и инженера не столько бороться с ними, сколько уметь управлять их качеством и количеством. Не так ли и в литературе?
— Недостатки — продолжение достоинств и наоборот, — нетрезво покачиваясь, вернулась из путешествия в небольшой городок Владимирской области небольшая, но многих книг тяжелей, мятая, цвета кагора, книжка. — Несовершенна жизнь, несовершенны писания… Герой романа может выпить, правда, изредка, просто до блаженного состояния. Но анализа этого состояния мы у нашего автора не находим. А жаль… Он, кажется, вполне способен описать пограничные состояния. Может быть, в дальнейшем?
— Совершенство требует эталона — проводят ночной дозор, так и не разобравшись кто кого охраняет, книги. — В литературе его быть не может, хотя сверять есть с кем. Как-то я нашему автору написал, что его стихи несовершенны. Он, кажется, обиделся и прекратил переписку. Думаю, я был прав — наш автор тогда еще только начинал, однако так неосторожно мне, может быть, и не следовало высказываться. Но что есть совершенство? Даже если бы мы смогли дать математически точное определение — что это такое, вряд ли бы мы его обнаружили. Более того, литература тут же бы и кончилась — куда идти дальше, если достигнут идеал? Нашего автора это мало касается — до идеала ох как далеко. Взять хотя бы сцену первой любви…
— Тут уместно вспомнить принцип неопределенности Гейзенберга, — твердо выступила из полки на левой стойке физико-философская книга, исследующая научную неопределенность и информацию, — действующий не только на уровне ядерных процессов. При приближении к цели цель меняется. Также меняется и душевное состояние под скальпелем нашего автора. Он сам обращает внимание на ошибки и извлекает из этого художественную информацию. И я бы даже поставил вопрос — а не слишком ли мало науки?
— Совершенно пишут мастера, — заметил небольшой, элегантно-небрежный томик, — которые на самом деле подмастерья. Несовершенства, как почерк, только расширяют понимание замысла. Следует даже остерегаться правки, чтобы не выплеснуть младенца. А наш автор, кажется, этим злоупотребляет.
— Что-то мы сильно отклонились, — потрясли записками об охотничьем ружьишке, разбираясь в отношениях родителей и их потомков, книги цвета облаков над бежиными лугами. — Интуитивное восприятие читателями романа вряд ли будет сосредоточиваться на достоинствах и недостатках. Того и другого в романе достаточно. Роман, может быть, прежде всего, о любви. Согласитесь, она обычна и, в тоже время, очень необычна для русской литературы. Посмотрите, в каких жутких условиях она развивается! Общежития, комнатка в шесть квадратных метров с удобствами во дворе, безденежье, вечные поиски заработков… Все условия для гибели чувства — ан нет! Любовная лодка, используя метафору пролетарского поэта, не разбивается о быт. У героев общая цель — построить жизнь практически с нуля. И на этой войне любовь — их крепкий тыл и в тоже время передовая. Поверит ли читатель в такую любовь? Мне кажется, поверит…
— Но современно ли все это? — жует какое-то голубое сало подозрительного цвета книга, стоящая на самом краю перекладины. — Мало того, что в романе нет даже намека на мат, почти нет секса и драк, так еще показана чуть ли не идеальная любовь. В наше время, раздираемое противоречиями, такая гармония…
— Гармония — борьба и единство противоположностей, согласие разногласного, — легкой жизнью из осени в дубовых лесах показалась необыкновенная книга, очень серьезно относящаяся к трали-вали и горько плакавшая во сне. — И этой диалектики в романе достаточно. Но тут любовь героев выступает как более широкое чувство. Как любовь к родителям, к людям, к звездам, ко всей вселенной. И, конечно, любовь к Родине, которую наш автор понимает как чувство, воспитываемое культурой, а не только как наследственный фактор. И если литература имеет и воспитательный аспект, то такую любовь можно только приветствовать. Дай Бог нашему автору понимающего читателя!..
— О каком читателе может идти речь?! — скандально зашумели разноцветные издания в мягких и твердых обложках, но все равно трудно различимые, все-таки примостившиеся наверху правой стойки. — Читатель требует не какой-то скучнейшей прозы или поэзии, а Героя. Действий, а не переживаний, самокопаний и тому подобной муры. И информации — чем больше, тем лучше. Какие действия и события в романе? Разве что в рассказах. И то… У нашего автора, который явно не наш, ничего же фактически не происходит. Нет, широкий читатель вряд ли это будет читать.
— Но вряд ли и нужен так называемый широкий читатель нашему автору, — подала весомый голос из глубины левой стойки неистовая критика.– Другое дело, что литературе нужны не столько гении, сколько авторы, отображающие сегодняшнюю жизнь во всех ее противоречиях. Не без нашей помощи литература уже стала общественным явлением. Решает критика, а не какой-то там читатель. К вашему сведению, в нынешнее время определяет и коммерческий успех. Но тут его явно не будет…
— Вот мы и есть теперь общественное явление, — продолжали голосить детективы из задворок правой стойки и любовные романы в шкафчиках — у нас тиражи, критика, презентации на телевидении — все схвачено, все куплено. Вон, даже перпендикулярная философия есть. Мы к себе нашего автора не возьмем.
— Да он и не пойдет… — задумались голубоватые книжечки, так и не сварившие детеныша козла в молоке, но продолжавшие дудеть в гипсовые трубы. — И тут еще большой вопрос — пойдет ли рукопись нашего автора в печать? Или будет издана тиражом пару сотен экземпляров на средства автора?
— О чем вы говорите?! — воскликнули книги самого сатанинского цвета. — О пойти не может быть и речи! Когда все посты в искусстве заняты, извините за выражение, образованцами всяких профильных институтов и факультетов и министрами-шоуменами. Нет-нет, этим страницам долго лежать и желтеть в столе. До лучших времен…
— Которые, может быть, никогда и не наступят… — желчно закончили дискуссию печальные письма о Родине, прислонясь к томам Основоположника.
— Разговор далеко не окончен, — темно-зеленая книга начала закрываться. — Множество тем, возбужденных нашим автором, мы не обсудили, еще очень многие авторы хотят высказаться, но нам следует перейти в другую тональность. Вон, Хозяин уже ворочается в быстром сне. Черт знает, что ему там снится. Утро, господа, утро…

Хозяин вскочил и, толком не проснувшись, не убрав постель, не сделав зарядки, не приняв холодный душ, не выпив первую чашечку кофе, кинулся к рукописи и забегал из угла в угол. Господи, сколько нужно переделать, убрать, добавить, исправить, а то и вообще переписать!
А книги продолжали обсуждение, но уже беззвучно. Потому что они разговаривают всегда — и днем, и ночью, и в будни, и в праздники. И даже в ночь под Рождество, когда и состоялся этот разговор.
Сам слышал.