Искательница вшей, найди себе клошара!
А мне теперь слоны милее во сто крат.
И, альбатрос, — лети вокруг земного шара!
Не вспомню о тебе, как десять лет назад.

Ведь бивень отпилить — не плевое ли дело?..
Но прежде пулей в глаз еще догнать слона
приходится. Болит от лихорадки тело.
Душа?.. Где Нотр-Дам оставлена она.

На поясе — мешок. В нем — золота до черта.
Через болото вплавь уже не перейдешь.
Гомункулус ли я?.. Молчит моя реторта,
что родила меня. На черта я похож.

Я проклят-вознесен. Я проклят-всеунижен.
Из Африки вернусь, я знаю, без ноги.
И для меня в раю не остается вишен.
Искательница вшей, дотопать помоги

до склепа, где покой и проклятому нужен!..
Но прежде — позови всех вшивых малышей.
И пусть они придут на поминальный ужин.
И пусть не гонит их трактирщица взашей!

Она останется на фреске,
где подпись будет — Ангел Света.
Из Петербурга в Мариуполь
не ходит поезд, но она
доедет как-то через осень,
доедет как-то через лето —
с мечом серебряным без ножен
(поскольку — Русская Весна).

Ее не похоронят дети.
Ее не похоронят внуки.
Она их просто не успела
на этом свете обрести.
А впрочем, ангел — выше мира,
где марша свадебного звуки.
Труба зовет. Труба взывает.
(Отцу послышалось — «Прости».)

Напрасно демоны в тот вечер
всю в мире выпили горилку.
Она воскресла. Не на фреске —
на белом облаке. Живет.
С мечом серебряным без ножен.
(Ей даже дарят эсэмэски.)
А конь?.. От Жанны д’Арк, наверно.
Не постарел за лет пятьсот.

Весь люминал не выпить, чтобы спать,
который в интернате есть на полке.
Иконка смотрит на твою кровать,
как на святую смотрят богомолки.

«Святая?..» — пообдернешь рукава
и пальчиком потрогаешь слезинку.
«Да просто я, — подумаешь, — жива.
Ну а страдать — мне это не в новинку».

По коридору ходят костыли.
Скрипит коляска за окном, гуляя.
Иных уж нет. На кладбище ушли.
Один хотя бы дохромал до рая?..

Молчит иконка. Вечером споет,
как мама — колыбельную когда-то.
…Во сне ты встанешь и протрешь киот
полоской бинтика или комочком ваты.

В картины ухожу, Алёшенька, — забыться.
(Такой вот прописал себе феназепам.)
Наивны там людей придурковатых лица.
Да с ними, может, я придурковат и сам.

Хорваты. Не пойму, Алёша, ни бельмеса.
Да, как у них язык подвешен, — не пойму.
Но по селу бродить нельзя без интереса.
Я тоже взял костыль. Я тоже взял суму.

Поди теперь сыщи меня среди ватаги
хромых и выпивох, бездомных и немых!..
Мои теперь кусты, мои теперь овраги…
А знаешь, вкусен как подсолнечника жмых!..

Зато тоска ушла, мои напялив боты.
Зато о смерти я подумал только раз.
Хорватские зовут на свадьбу обормоты —
на девок положить свой неженатый глаз.

А что — и положу!.. И даже выпью браги.
(Хоть не велят врачи со скальпелем в руке.)
Алёшенька, куда теперь мне без ватаги?..
Хорватия (хлюп-хлюп) — в дырявом башмаке.

Конь озирается на плуг, а плуг — на мужика.
Напрасно. В голове его торчит картины гвоздь.
«Повешу, — думает, — козу. На фоне василька.
Она ведь добрая — коза. Она не любит злость».

Ржавеет плуг. Ведут коня цыгане со двора.
А он козу дорисовал и даже василек.
«Теперь корову рисовать, наверное, пора», —
мужик ухвату говорит. (На лавочку прилег.)

Мечтает: «Вот они — рога. А вот — и вымя. Ух!..
Подойник надо не забыть дорисовать в углу».
А из подушки в мужика куриный лезет пух.
(Бабенка не придет к нему, не принесет иглу.)

«Художник!..» — прыскает за ним на улице смешок.
«И точно — чокнутый!..» — лузга от семечек гундит.
А он вчера нарисовал им семечек мешок —
берите, дескать!.. «У меня замок всегда открыт».

«Продам козу — куплю баян. Себя изображу.
С невестой десяти пудов. С подушкой изо льна».
Цыгане жернов унесли, что сторожил межу.
Коза бодает мужика: «Зачем тебе жена?!.»

«Увези меня отсюда!..» — почему-то ты сказала.
Почему-то я подумал: «А куда я увезу?..»
Я стоял, почти что дембель, возле желтого вокзала
и затаптывал окурок, и донашивал кирзу.

Это было где-то возле Таганрога, очевидно.
(Не Азовское ли море там лежало за спиной?..)
Две судьбы стояли рядом. И амур смотрел ехидно,
понимая, что не станут две судьбы судьбой одной.

Так зачем тогда летал он над заштатным гарнизоном,
девам головы мороча и другие части тел?..
Я не знаю. Просто воздух пах, наверное, озоном.
Просто сказки от озона дембель, видимо, хотел.

Не лампасов генеральских, не полковничьей папахи,
а, конечно, поцелуя и, конечно, при луне.
Мы отбросили с тобою человеческие страхи
и на маминой заснули, получилось, простыне.

Не будите, мама, только точно прапорщик какой-то!
Не ругайтесь тем же матом, что и старший лейтенант!..
Мы застелем покрывалом потревоженную койку.
И фуражку мы наденем. И завяжем белый бант.

«Увези меня отсюда!..» — почему-то ты сказала.
Почему-то я подумал: «А куда я увезу?..»
…Сколько раз я просыпался возле желтого вокзала,
белым бантом утирая деве первую слезу!..

Как описать из двери вышедшую калошу?..
Пруд?.. На пруду мальчонку?.. Возле мальчонки лунку?..
Пику?.. Охотник в чунях думает: «Завтра брошу
эту охоту к черту!..» Судя же по рисунку,

бросить не даст поджарый пес. Кабана почуяв
даже во сне, залает — хоть выноси из дома
лик пресвятой Урсулы. «Видели оболдуев!..» —
скажет сосед вдогонку. Как описать солому

под кабаном домашним (дрыгать устали ножки)?..
Варево и свинина — рифма под стать Шекспиру.
Хворост несет старуха мимо бездомной кошки.
(Странно — еще не съели?..) Музыка по клавиру

водит горбатым пальцем в кирхе, где допотопны
трубы органа. Как их — медные — ты бумаге
передоверишь?.. Жнеям снятся пшеницы копны,
а гончарам — наверно, глина в сыром овраге.

Лис на плече уходит под гору. Дело к ночи.
Мальчик, тяни из лунки медный крючок!.. Калоша,
снег отряхни, разуйся… Не опишу я, Отче,
мир, где меня застала брейгелева пороша.

Она не тоскует по отчему краю,
поскольку Австралия — это планета
(Коперник, молчи!) совершенно другая,
стоит на которой квадратное лето

(тьфу — круглое), где океан за окошком —
до самого Чили, где острова Пасхи
бинокль не увидит, где жарко матрешкам,
наверное, было бы, где папуаски

плывут на пирогах к атоллу Бикини,
забыв о бикини, где аборигены
рукою ласкают их черные дыни
(во сне) и не видят особой измены

Австралии родной, была бы пирога —
уплыли бы к черту, к Зеландии Новой,
откуда им машет нога осьминога
в руке Робинзона, народец бедовый

на белую женщину пялится тоже,
а та, не тоскуя по отчему краю,
нет-нет и попятится с возгласом «Боже!»,
зачем англичанкины роли играю

я, дескать, Рязанской губернии дочка,
которой здесь так не хватает укропа
и песни, где есть омулевая бочка,
и трусиков детских, где пряталась попа.

Я — тоже точильщик ножа и лопаты.
А впрочем, лопата сама
заточится глиной, когда сыровата
и пахнет навозом весьма.

А все остальное, Илья Петрикеич,
заточим под ёк-макарёк!..
Не правда ли?.. Я — на гармонике неуч,
а здесь — еще тот паренек!..

«Однако пора самогонке родиться», —
Петра говорит аппарат.
Недаром в сарае кудахтала птица —
к стакану она вокурат.

«Мазурики», — скажут. Ответим: «Отчасти».
Первач-то нельзя натощак.
Зато мы дровишек наколем для Насти,
что замуж не выйдет никак.

Зато мы поможем и прочему люду
железную рухлядь чинить.
Илья Петрикеич, айда на запруду —
забросить с крючочками нить!..

Накормишь ли всех доходягою-птицей?..
Илья Петрикеич, айда!..
Господь нас укроет своей рукавицей
от здешнего, ёксель, суда.

И каждого к каждой бобылке пристроит.
И даст умереть на печи.
Не весь еще в нас человечишко пропит.
Огарочек есть от свечи.