Свидетельство о регистрации средства массовой информации ПИ № ФС77-23619 выдано от 10 марта 2006 г. Федеральной службой по надзору в сфере связи, информационных технологий и массовых коммуникаций (Роскомнадзор)
Константин КОМАРОВ
Поэт, литературный критик, литературовед. Родился в 1988 году в Свердловске, окончил Уральский федеральный университет им. Б. Н. Ельцина. Кандидат филологических наук. Как поэт и литературный критик публиковался в литературных журналах «Дружба народов», «Урал», «Звезда», «Нева», «Октябрь», «Знамя», «Новый мир», «Вопросы литературы», «Дети Ра», «Зинзивер» и др. Постоянный участник Форума молодых писателей «Липки» (2010–2024). Автор нескольких книг стихов («Почерк голоса», «Только слово», «Невеселая личность», «Соглядатай словаря», «Фамилия содержанья», «Безветрие», «От времени вдогонку») и сборников литературно-критических статей «Быть при тексте», «Магия реализма». Победитель «Филатов-феста» (2020). Лауреат литературных премий «Восхождение» (2021), «Гипертекст» (2025), премии им. А. Казинцева «Я верю в человека» (2025), премий журналов «Нева», «Урал», «Вопросы литературы». Финалист литературных премий «Дебют» (2013, 2014), «Лицей» (2018, 2021), «Новый звук», «Белла», Премии им. Бажова и др. Живет в Липецке.
А ГРАНИЦА ТОНКАЯ ТАКАЯ
* * *
Падение падает с веток
в сплошное зиянье зимы.
И муторным утренним светом
промыты все пазухи тьмы.
Учась у холодной природы,
спеша, словно граф за сохой,
слова неизвестной породы
язык обживают сухой.
Так, речь обреченно посеяв
в отречься настроенном рту,
обманчивый саспенс спасенья
в минуту вместил немоту.
Измазавшись в призрачном креме,
во взбитом подушечном сне,
хрустит одинокое время...
И память промята, как снег.
* * *
Поэзия, наверно,
оптический сквозняк.
Не автора, но ветра
венозная возня.
Бесперебойный шифр
шизофреничных крыш
и серых листьев шифер,
в котором ты горишь.
С души уже не жалко
снимать за слоем слой.
И облако, как балка,
повисло над землей.
* * *
Окно дрожит ушком игольным,
и капли застревают в лейке,
ворочается кашель в горле,
как будто в кошельке — копейки.
Подобно выбитой пехоте,
в сугробах снег лежит сугубо,
и ягоды в гробах доходят,
чтоб бледные украсить губы.
И нехорошие приметы
разносятся по колокольням,
и растворяются предметы
в размякшем шоколаде школьном.
А мысли, как гнилые доски,
проваливаются до сердца,
тем самым открывая доступ
к иному, смертному, соседству.
И в варежки ныряют руки,
когда, на ощупь не изучен,
февраль шныряет по округе —
навязчивый и невезучий.
* * *
Ни пуля и ни лира ведь —
крученый угловой,
не мной манипулирует
безумный кукловод.
Не мною искалечены
стада пугливых букв,
рядами бесконечными
идущие из бухт
пустой кипящей полости,
портовой, ротовой,
еще не ставши полностью
ни небом, ни травой —
способные, наверное,
в агонии земной
творить свое творение —
не мной, не мной, не мной.
* * *
Сердца обессиленного полость —
дротикам унынья лучший дартс.
Волость духа обложила подлость,
там, где плакал Фирс, пирует фарс.
А граница тонкая такая,
не запнувшись, перейдешь порог:
вот живешь, порокам потакая,
вот тебя уже живет порок.
Имя не бывает безымянно,
но не забывай в слепой возне,
что изъятье скользкого изъяна
не дано произвести извне.
В домне не сгорев, застынешь в коме
под пустотных уст немой галдеж.
Ибо никого не будет в доме,
если сам его не возведешь.
* * *
Язык, я зек твоей
роскошнейшей тюрьмы.
Мне неуютно в ней,
когда глаза немы,
когда слова пусты,
как сочиненный снег,
и я — сквозь все посты —
решаюсь на побег.
И будет в темноту
смотреть глухой конвой,
и вновь за немоту
осудят никого.
А я — рецидивист —
не приживусь окрест,
и предречет мне лист
очередной арест.
И будет приговор
нагляден, как плакат,
и проиграет спор
с судьею адвокат.
А я ввинчусь, как крот,
в потрескавшийся стол
и снова вставлю в рот
свой карандашный ствол.
* * *
Ход шахматиста патов.
И шепот по рядам.
Настало время падать —
пространство поедать.
Тенетной Леты липов
простор, реальна — клеть,
у трупов нету трипов,
сегодня в моде — медь.
Резоны как ни ткали,
в ризоме гаснет клен,
проклеен стык прогалин,
и воздух прокален.
И не найти мерило
вот этому всему,
чтоб с зеркалом мирило
людей по одному.
Мерцают в древнем твите
слова одни и те ж:
на имя замените
мне мнительный падеж!
В земельный лег кадастр
последний нетопырь.
Ложись и ты. И раструб
сугроба оттопырь.
И пой простывшим горлом,
весь трепет истрепи,
шипи остывшим горном
в заоблачной степи —
про ноль и единицы,
про то, как трется три.
И выйди из больницы.
И справку забери.
* * *
Не верь, не бойся, не проси —
пребудь в своей уставшей сказке,
где расплылись, как караси,
страданья радужные краски.
Лети, как каменный журавль,
в горячую печали лопасть,
листай затрепанный журнал,
крути свой треугольный глобус.
Простив все кислому жулью,
сиди — грызи молчанья сушки,
снимая нежно чешую
с прозрачной, словно свет, чекушки.
Сон так глубок, мир так жесток,
но, подтолкнув себя к решенью,
свое глухое торжество
спокойно празднуй, как крещенье.
На перекрестке трех морей —
Тоски, Утраты, Отчужденья —
легко и просто умереть…
Живи и помни.
С днем рожденья.
* * *
Сморщенные строенья,
трупные лестниц трапы.
Мира людей старенье,
радости и утраты.
Солнца пустая лодка
в небо вплывает резко.
Как апельсина долька,
корчится занавеска.
Бешеные монады
воздух глухой корчуют.
Трещины, как номады,
вдоль по стене кочуют.
Больше не верит чуду
сам одинокий Боже.
Я не зажег свечу — да —
ибо мы с ночью схожи.
Тихо ее волокна
я расплетаю в слово.
И проступает в окна
небытия основа.