Недорогое кафе, скорее столовая, но с официанткой. Сева один за столиком. Перед ним стакан чая и булочка. Он что-то сосредоточенно пишет. Негромко звучит голос Окуджавы: «Когда мне невмочь пересилить беду…» После первого куплета появляется Собеседник, подходит к столу, песня смолкает.

Собеседник: Извините, я Вам не помешаю? Другие столики заняты.

Сева: Конечно, присаживайтесь.

Пауза. Подходит Официантка.

Официантка: Заказываем!

Собеседник: Мне, пожалуйста, то же, что и у молодого человека.

Официантка: Дома, что ли, чай кончился?

Собеседник: Дома поговорить не с кем.

Официантка: С этим тоже не наговоришься.

Пауза. Официантка приносит чай новому посетителю. Сева спохватывается и энергично принимается за булочку, запивая чаем.

Собеседник: Вы, кажется, увлеклись? Прямо, как Хемингуэй в кафе на rue Descartes, где она перетекает в rue Mouffetard. Прекрасное местечко! В античности здесь лежала дорога из Лютеции на Фонтенбло.

Сева: А Вы бывали в Париже? В хемингуэевском Париже? Это мой любимый писатель.

Собеседник: Конечно, бывал. Где я только не бывал? И на Колыме тоже.

Сева: И что Вы там делали?

Собеседник: Сидел. Впрочем, сидеть обычно не давали. Враг народа, ЗэКа семнадцать девяносто два. До Колымы семнадцать было моим любимым числом.

Сева: За что же Вас?

Собеседник: А я был немецким шпионом и диверсантом.

Сева: Вы шутите?

Собеседник: Судите сами. Революция застала меня в окопах. Командиром роты. С солдатами были отношения самые добрые. Они меня в солдатский комитет выбрали, говорили, что я грамотный, а они нет, лучше них разберусь, что солдатам сподручнее. Генерал потом за это чуть меня не убил. На прощанье рота серебряный портсигар мне подарила с трогательной надписью. После звали к себе и красные, и белые. А я с женой и сыном в наше село подался, где когда-то дедовское поместье было. Сестра старшая там жила. Крестьяне ее вскорости убили. Но ко мне относились хорошо. Я работал там учителем, преподавал чуть ли не все на свете. Назначили завучем. В 38-м, когда уже многих пересажали, дошла очередь и до меня. Посадили на телегу и повезли в райцентр. Прихватили вещдоки: портсигар этот, свадебные фотографии, тетрадку с немецкими словами. Я для школьников рукописные словарики делал. Учебников-то по селам не хватало. Словарик тот оказался самым веским доказательством. Да я и не отпирался. Один раз лицо разбили, и мне хватило: подписал добровольное признание. Самое интересное. Привезли меня тогда в райНКВД, оставили в коридоре, а дверь в кабинет начальника не плотно прикрылась. И вот я слышу оттуда мат-перемат. По телефону, скорее всего: «Да где же я ему еще сорок врагов народа по району сыщу?! Рожать я их стану, что ли?!»

Сева: Вас реабилитировали?

Собеседник: Вчистую.

Сева: Вернулись к семье?

Собеседник: Не нашел уже их. Говорят, эвакуировались. Но куда? Никто не знает. Легко могли погибнуть по дороге. В селе немцы долго стояли. Мой доноситель, он на всех в селе доносил, был у немцев переводчиком и старостой, ушел потом с ними. Так что никого не осталось у меня, ни своих, ни чужих.

Сева: А на Колыме как?

Собеседник: А на Колыме, мой дорогой, так, что говорить об этом я не хочу. Вы лучше мне сами что-нибудь расскажите. Вы здесь случайно или часто бываете?

Сева: Не то чтобы часто, но и нередко. В общаге шумно, не дадут сосредоточиться. Я здесь пишу. Вы угадали, почти как Хемингуэй.

Собеседник: Почему почти?

Сева: У Хемингуэя был большой талант и много жизненного опыта. У меня опыта нет, а таланта — пока не знаю.

Собеседник: Дороговато, наверное? Так-то за столиком творить? Если всегда только чай брать, официантка может ведь и выгнать.

Сева: Да нет, она не злая в общем-то. И деньги у меня порой бывают. Я на Мосфильме в массовке снимаюсь иногда. Неплохой заработок: три рубля каждый съемочный день! А когда Бондарчук «Войну и мир» снимал, так и по четыре пятьдесят платили. Конечно, это не часто, я не все занятия прогуливаю, так, иногда. Кстати, извините, мне на лекцию пора бежать. Эту пропускать не хочу.

Собеседник: А что за лекция?

Сева: Да о западной литературе, но не в ней дело. Профессор много об отце Тейяре говорит. Это который «Феномен человека» написал.

Затемнение.

Тесно сдвинутые кровати: две слева, две справа. На одной из них спит Антон. Сева и Гена собираются в университет.

Гена: Антон, просыпайся!

Антон: Уйди.

Гена: Антон, немедленный подъем!

Антон: Уйди.

Гена: Антон, делаю тебе последнее предупреждение.

Сева: Да отстань ты от него.

Гена: Что значит, отстань? Тебе плевать, что с ним будет дальше?

Сева: А что с ним не так?

Гена: Ты вот проснулся ни свет не заря и торопишься в университет. Зачем?

Сева: Мне интересно. А ему, может быть, нет.

Гена: Ты торопишься получать образование. А он проспит день, проспит два, проспит три и просто лишится возможности стать человеком. И станет алкоголиком. Ты этого хочешь?

Сева: По-моему, он уже человек. И полностью за себя отвечает.

Гена: А тебя это, значит, не касается?

Сева: Почему это должно меня касаться? У каждого своя траектория жизни.

Гена: Этим ты прикрываешь свое равнодушие к окружающим тебя людям.

Сева: А ты им навязываешь свое неравнодушие. Добро должно быть с кулаками? Так? Что тебе хорошо, то и другим? С чего ты это взял?

Гена: Если это правильно, значит хорошо всем. А учиться в университете — это правильно. Чего здесь доказывать?

Сева: Кто тебе сказал, что твое «правильно» правильное? Человек должен выбирать свое для себя свободно. Самоопределение называется.

Антон: Старики, будьте людьми, уйдите! Я спать хочу. Разберитесь с моей траекторией сами, а я пока досплю.

Затемнение.

Обстановка первой сцены. Сева пишет. Рядом на столе лежит книга. Подходит Собеседник.

Собеседник: Добрый день! Опять массовка удалась? А тут вот я некстати появляюсь отвлекать Вас? Извините! Я на минутку только заглянул.

Сева: Всегда пожалуйста. С Вами интересно.

Собеседник: Накапливаете недостающий жизненный опыт?

Сева: Да нет, просто интересно. В учебниках такого не прочитаешь.

Собеседник: Однако у Вас, мне кажется, не учебник под рукой. И три рубля вместо закладки! Съемочный день?

Сева: Это пьесы Сартра. Он меня просто потряс.

Собеседник: Осмелюсь ли спросить, а что пишете обычно Вы?

Сева: Да разное. То стихи, то прозу. Пробовал роман написать о Ван Гоге. По его письмам к брату. Замечательное издание писем случайно попалось. Но, откровенно говоря, ничего не получилось.

Собеседник: А сейчас?

Сева: Да вот хочется пьесу написать. Про Исуса Христа.

Собеседник: Неожиданно! Вы столь религиозны?

Сева: Я совершенно не религиозен.

Собеседник: Ну, да, комсомол ведь этого не дозволяет.

Сева: Комсомол тут ни при чем. Вообще я стараюсь обо всем иметь свое собственное мнение. И я вполне верю в Христа, только без мистики. Был такой человек в свое историческое время, глупо это отрицать. Просто хороший, мудрый человек.

Собеседник: Манихейская ересь.

Сева: Понимаете, богом его сделали ученики. Апостолы. И они же и отреклись от него, предали. Потом уже устыдились, стали рассказывать о чудесах, да и сами поверили.

Собеседник: Значит, Бога сотворил человек? А не Бог — человека?

Сева: Именно! Бог, создающий человека, — это же миф. Богов создают люди, когда приходят к согласию.

Собеседник: А что, в Творца, который создает человека, ну, никак невозможно поверить?

Сева: Мой папа говорит: что-то там такое все-таки есть, не может не быть. А я не могу этого принять. Не хочу соглашаться! Понимаете, столько людей надо мной стоят, наставляют, надзирают, наказывают. Но внутрь меня никому из них не проникнуть. А там — целый мир. Мой мир. Разбив лицо, можно вынудить подписать, что угодно. Любое вранье. Но вынудить быть искренним — никому не под силу. Только сам я могу раскрыться. Если захочу. Это только и дает силу жить. Внутренняя изоляция. Я живу в моем собственном мире, хорош он или плох, уж какой есть. Здесь все окружающее меня — как мебель в собственной квартире: куда захочу, туда и поставлю. Я из них, из других, из блуждающих вокруг меня людей, свой мир выстраиваю.

Собеседник: Я, например, — мебель в твоем мире?

Сева: Извините, но Вы — тоже. Здесь главное — не заиграться, не забывать, что у каждого — такой же свой мир, как и у меня, только другой. Я тоже — только мебель в Вашем мире, во всех окружающих меня мирах.

Собеседник: У Сартра научились?

Сева: Может быть. Но какая разница? Если это так. Если это истина. Послушайте хокку, правда, количество слогов не по канону:

Собеседник: А помнишь, у твоего любимого Хемингуэя написано: один человек не может ни черта?

Сева: Помню. Это в «Иметь и не иметь». Но человек может не уронить своего достоинства. Как старик в море, как тореадор, избиваемый боксером в «Фиесте». Впрочем, об этом надо подумать.

Собеседник: А Бог тебе разве мешает иметь свой мир?

Сева: Само собой. Он ведь сверху, ему все видно. И вокруг меня, и во мне. Это невыносимо! Как туалет без задвижки. Я живу среди людей, тая от них свою настоящую жизнь. Это личная тайна. На ней все держится. Без религии я защищен от вождей, от преподавателей научного коммунизма, от комсоргов. Впрочем, я и сам был в школе комсоргом. А тут появляется Он, которому все про меня известно, от которого ничего не скроется. Как на ладони! Нет, это невыносимо.

Собеседник: Так зачем же ты хочешь о Нем пьесу писать? Чтобы отомстить?

Сева: Нет. Чтобы люди поняли: бог-то нужен, только он не сверху — он между нами возникает. Как наше согласие, соглашение, в общем — вера. В евангелии от Луки — единственном! Лука ведь не был из апостолов, он им только поверил. Так вот у Луки Исус говорит ученикам: да не придет царство божье, как его обычно расписывают, — с облаков. Царство Божье внутрь вас есть, — он сказал. Внутри нас, понимаете? Я читал, что более точный перевод был бы: между вами Оно.

Собеседник: Может быть, ты мне позволишь прочесть, что сегодня написал?

Пауза.

Сева: Ладно.

Протягивает тетрадку.

Затемнение.

В лодке несколько апостолов, занятых рыбной ловлей. Вытаскивают пустые сети.

— Рыба ушла на глубину. Нужно отплыть подальше.
— Нельзя отплывать: скоро придет Учитель.
— Ну, и что? Он ведь Бог, он может и по воде ходить. Бестрепетно. Он все может.
— Ты уверен?
— Да он сам говорил. А еще говорил, что нужно веру иметь — тогда можно все. Хотя бы с горчичное зерно веру, но совершенную, без усомнений, бестрепетную.
— Да все это знают.
— Отплываем!

Апостолы берутся за весла и гребут.

— А кого из нас Он любит больше всех?
— Мне кажется, меня. Он так со мной ласков…
— Почему не меня? Со мной он ласков особенно.
— Да Он со всеми ласков, с каждым.
— Разве можно любить всех одинаково?
— А Он любит по-разному. Каждого как единственного.
— А кто из нас любит его больше всех?
— Уверен, что я.
— Почему не я? Он для меня все!

На водной глади появляется Иисус в белом хитоне. Все в ужасе:

— Призрак!!!

Иисус: Это я, не бойтесь!

Иисус ступает по воде, приближается к лодке и вдруг, взмахнув руками, проваливается и исчезает. Один из апостолов кричит:

— Черти!!! Кто усомнился?

Немая сцена: апостолы сидят, потупившись.

— Неужели все?..

Затемнение.

Собравшиеся студенты рассаживаются, кто где, кто как — вокруг Председателя (тоже студента). В основном юноши, среди них две-три девушки.

— Старики! А Витька-то жениться всерьез собирается.
— На ком? На Таньке своей?
— Само собой.
— Вот дурак!
— Сам ты дурак. Танька — что надо! И москвичка. Московская прописка — это все!
— При чем здесь прописка? Для семейного счастья нужны только две вещи: раскладушка и ветка сирени на подоконнике. В пивной бутылке.
— Сирень быстро отцветает.
— Можно розой заменить.
— Розой дорого. Стипендии не хватит.
— Дурак потому, что опутывает себя первой попавшейся Танькой. Этих Танечек еще будет — не сосчитать.

ТАня: Пошляк!

— Таньчик, о присутствующих ведь не говорят, это же общеизвестно! Причем здесь ты? Это же Танька с классического отделения. И вообще — у нас эмансипация. Ты — просто наш хороший литературный друг.

Таня: Эмансипируйте меня обратно. Я женщина.

Председатель: Коллеги, хватит зубоскалить. Не забывайте, для чего мы собрались. Мы создаем наше собственное литературное объединение. Безо всяких шефов, чья поэзия и проза отслужили свое. Можно сказать, отжили. Напоминаю главное условие: слушателей со стороны, бескорыстных любителей поэзии мы не потерпим. Участвуют только те, кто сами пишут и готовы написанное хоть сейчас прочитать. Корить других легко, а сам ты чего стоишь?

— А как мы называться будем? Без названия литобъединение в историю не войдет. Потеряется.
— Давайте назовем: литобъединение имени Микояна.

Председатель: Кончай зубоскалить! Причем здесь Микоян.

— Как причем? Самый надежный в политбюро: от Ильича до Ильича без единого паралича! Можно пригласить почетным председателем. Он денег отвалит. Или хотя бы в «Арагви» угостит.

Председатель: Прекрати балаган! Хочешь, чтобы мы тебя исключили? Литература — это серьезно. И председателей почетных с нас хватит! Нужны настоящие.

— Как ты? Ну, серьезное дело, конечно. Но разве и пошутить нельзя?

Председатель: При обсуждении творческой продукции — нельзя.

— А где продукция?

Председатель: Итак, кто готов предложить нам свои стихи? Или прозу?

Пауза.

— Ты председатель, ты и читай.

Председатель: Я высказываюсь в последнюю очередь. Таков порядок.

Пауза.

Сева: Ну, давайте я, что ли, начну. Какая разница? Все равно всем когда-нибудь придется.

Председатель: Объявляю первое выступление. Всеволод… Как твоя фамилия? Забыл.

Сева: Бахманис.

Председатель: Всеволод Бахманис ознакомит нас со своим поэтическим творчеством. Так ведь?

— А что это у тебя за фамилия чудная?

Сева: Остзейская. Ну, то есть немецкая, но прибалтийская. По-немецки — Бахман, по-латышски — Бахманис.

— Бахман — еврейская фамилия.

Сева: Немецкая тоже. У евреев часто немецкие фамилии. У нас замечательный учитель истории был: Зегермейстер, то есть часовщик по-немецки. При Сталине из аспирантуры выгнали как космополита за то, что еврей.

Председатель: Хватит болтать! Мы тебя слушаем.

Сева (вздохнув, набравшись решимости):

Председатель: У кого есть вопросы, замечания?

— А лошадь тебе зачем? О ней потом ни слова.
— А птичка?
— Да это же символы, ясно.
— Ничего не ясно! Символы — чего? И спица здесь — причем? Парки пряли, а не носки на зиму вязали.
— А куда у тебя душа-то спешит, Севка? Ты уж не помирать ли собрался? Рано еще! У нас все впереди. Вот о чем писать надо.

Сева: Ну, как вам объяснить? Это стихотворение о том, что мы будем чувствовать лет, может быть, в сорок или даже больше.

Председатель: Сева, ты хороший парень. Это несомненно. Но я слишком люблю русскую литературу, чтобы одобрить такие ост-зейс-кие стихи. И не надо чувствовать за других, за всех. У каждого ведь абсолютно своя отдельная жизнь!

Сева: А не надо чувствовать за других, так и литобъединяться не надо.

Уходит.

Председатель: Не держит удара. Вспомните, как Маяковский умел отбрить мещанские насмешки! Кто следующий?

Таня встает и тоже уходит.

Затемнение.

Вечереет. Таня и Сева идут рядом. Молчат.

Таня: Ты на все лекции ходишь?

Сева: Нет. Только на интересные.

Таня: А какие для тебя интересные?

Сева: Такие, где у лектора своя концепция имеется.

Неловкая пауза затягивается.

Таня: Ну, и глупое же получилось литобъединение! Ничего у них не выйдет.

Сева: Кто знает? Иногда получается. Только для этого настоящая дружба нужна. У нас исключительно дружный класс был, а в этом классе еще и наша четверка была. Четыре — это великое число! Помнишь ведь, сколько было трех мушкетеров? Трех мушкетеров было четыре! Евангелистов тоже четыре. Мы просто, как братья, жили. Всякий день перед уроками, во вторую смену учились, собирались у одного из нас. Обо всем своем рассказывали, не таились, друг к другу прислушивались. Каждый был рад слову другого. Подшучивали, конечно, но как раз и любили каждого за его странности, за его единственность! Никто бы себя не пожалел — за другого постоять. Как у мушкетеров. У Сталина был культ врага, а у нас — культ дружбы. А здесь в общаге — каждый за себя, рад над другим потешиться, чтобы себя приподнять. Произнесешь что-нибудь: или не услышат тебя или высмеют.

Таня: Да дураки они! Стали с чего-то фамилию обсуждать. Разве литература от фамилии зависит?

Сева: Иногда зависит. Вот Пушкин — самая литературная фамилия! А с фамилией Безштанько за белый лист бумаги садиться бесполезно.

Таня: Не надо говорить глупости. Но твоя фамилия, в самом деле, интересная.

Сева: Еще бы не интересная! Мой дед был из латышских стрелков. Революцию делал. В иные дни она только на одних латышских стрелках и держалась. Ну, а после репрессирован был. Так я и родился сибиряком.

Таня: Сибиряки — надежные. Если бы я в Москве конкурс не прошла, я собиралась в Иркутск податься. Учиться на журналистку: «Трое суток шагать, трое суток не спать ради нескольких строчек в газете».

Сева: И сибиряки разные бывают.

Таня: Нет, рядом с сибиряком надежно, ничего не страшно. Кстати, стесняюсь сказать: мне твои стихи очень понравились.

Сева: Неужели правда? А я уже решил больше стихов не писать. Душу приоткрываешь, а туда лезут. Проза — другое дело.

Таня: Что ты! Тебе надо, обязательно надо писать. Прочитай что-нибудь еще!

Сева: Не хочу. Я впервые в жизни прилюдно читал свое — и вот что вышло.

Таня: Не поддавайся ты этим недоумкам! Они ничего не смыслят. Ну, пожалуйста, хотя бы одно. Любимое прочитай.

Сева: Ну, ладно…

Пауза.

Пауза.

Таня: У тебя был роман со взрослой женщиной?

Сева: Нет.

Таня: С учительницей, наверное?

Сева: Ничего этого не было.

Таня: Как ничего?

Сева: Ни малины, ни губ, ни женщины. Я это очень давно написал — больше года уже. Я тогда даже и вовсе еще ни с кем не целовался.

Таня: Так это ты все придумал?!

Сева: Нет. Мне эти строки пришли откуда-то, и я их записал. Иногда бьешься, бьешься — ничего не выходит. А тут вдруг слова сами приходили и складывались. Оно, как говорится, свыше было мне послано. Не по заслугам. Возможно, по ошибочному адресу послали.

Таня: Зато теперь ты, наверное, уже стал мастером целоваться? Опыта поднакопил?

Сева: Не издевайся! Если честно, еще не доводилось.

Таня: Хочешь попробовать?

Сева: Хочу.

Затемнение.

Сева и Гена за столиком. Перед ними по стакану с бурой жидкостью.

Гена (проходящей мимо официантке): Извините, моя ласковая, почему это пойло называется кофе? Кофе — он черный, и подают его в маленьких таких беленьких чашечках?

Официантка: Не умничай, аристократ. Это кофе по-английски!

Гена: Ах, вот как! Будем знать.

Официантка: Англичане крепкое не пьют, оно у них разбавленное.

Гена: Выгодно.

Официантка: Какое выгодно? Кофе не пиво, много не заработаешь.

Уходит. К столику подсаживается Алкаш.

Алкаш: Слушайте, старики, не в службу, а в дружбу, угостите чуть-чуть. Душа рвется, ну, просто изнывает душа.

Гена: Извините, у нас лишних денег нет.

Алкаш: Кто говорит о лишних? Лишних я и не прошу, это было бы подаяние. Из жалости. Мне жалости не надо, милостыню я не принимаю. А вы из нелишних угостите, а? От души, понимаете? От своей души — моей душе! А я вам песенку спою. Слушайте (начинает петь серьезно, с чувством):

Приближается Официантка.

Официантка: Это ты-то — без спирта?! Денатурата, что ли, нализался? Глаза б мои тебя не видели! Пошел отсюда. Не приставай к студентам. Они бедные, они умные, они учатся, чтобы человеком стать. А ты — тварь пьяная.

Алкаш: Чего лаешься? Если бы ты могла понимать, с какой невыносимой тоски я пью…

Официантка: У всех у вас одна тоска — бутылка.

Алкаш: Грубая ты женщина. Ты что? Разве хоть одним глазком в мою душу заглядывала? Ведь каждый человек — тайна.

Официантка: Пошел отсюда со своей тайной! Сейчас милиционера позову — на пятнадцать суток сядешь. Там никто не нальет.

Алкаш: Ухожу, ухожу, ухожу.

Действительно уходит.

Сева: Любопытное учение у христиан. Они говорят, сам Иисус учил: в каждом, кто к тебе обращается, нужно уметь увидеть Христа.

Гена: И в этом попрошайке тоже?

Сева: Получается так.

Гена: Это бред!

Сева: Не бред, а концепция.

Гена: Концепция отжившего прошлого, друг мой.

Затемнение.

Скопление людей, преимущественно молодых, переминающихся с ноги на ногу лицом к памятнику, спиной к зрителям. Среди них Сева и Гена.

Сева: А кто они такие вообще? Что они сделали?

Гена: Не знаю. Наверное, нам объяснят?

Проходящая мимо относительно молодая женщина трогает Севу за рукав:

— Мальчик, как у вас со здоровьем?

Гена: Да отойди ты! Здоровье в порядке — спасибо зарядке!..

Женщина скрывается в толпе.

Сева: А кто это был? Что она хотела?

Гена: Ты не понял? Ну, мальчик, я тебе после объясню.

Возле памятника кто-то вскидывает бумажный транспарант: «Свободу Синявскому и Даниэлю». Немедленно несколько рук в него вцепляются, рвут, а поднимавших волокут через толпу к милицейской машине. В толпе мелькает Гера с фотоаппаратом. Кто-то выхватывает у него аппарат и разбивает о мостовую.
Броуновское движение толпы. Мимо Севы с Геной протискиваются две девушки, занятые разговором. Следом за ними проталкиваются двое в штатском: пожилой и молодой.

Молодой (вполголоса): Товарищ майор, девиц обеих нужно брать! Я за ними давно хожу. Они такое несут… Я вас уверяю: брать нужно обеих!

Пожилой: Да погоди ты! Зачем событие раздувать? Они, может, этого только и добиваются. А нужно будет — так всех заберем.

На парапет поднимается молодой парень. Собравшись с духом и вздохнув поглубже, выкрикивает:

— Граждане свободной России…

Немедленно несколько рук сдергивают его с парапета и волокут к милицейской машине. Вмешивается случайно проходивший мимо старик в толстенных очках:

— Что это происходит? Что вы себе позволяете? Отпустите его! Вы делаете ему больно! Отпустите немедленно!
— Вали отсюда, старикан, пока цел.
— Я требую оставить молодого человека в покое! Меня так же вот однажды посадили в воронок — а после двадцать лет на Колыме!
— Живучий же ты, дед. Тем более вали отсюда.
— Я требую его отпустить!
— Сам напросился.

Его хватают и волокут в милицейскую машину тоже.

— Отпустите меня! Больно! Не надо!..

Затемнение.

Сева и Гена за столиком.

Гена: После такого стоит выпить.

Сева: Я вообще-то не очень. Как-то раз так совсем сплоховал. Ну, давай. А то не по себе как-то…

Гена (Официантке): Агдам! Два стакана!

Официантка: Вам, доходяги, есть надо, а не пить. В чем только душа держится?

Гена: Не твоя, мать, забота. А ты по доброте твоей по конфетке на закусь подкинь, а? На степуху живем… (Севе) На фольклорной умора была. Колхознички на покос в дальнюю деревню ездили, и мы с ними отпросились у руководительницы. Мы с Вовиком и девица одна к нам пристала. Сказали: они же на покосе петь будут, а мы записывать. Доехали, вылезаем из кузова, и — в сельмаг. А селяне — косить. Купили мы бутылку водки, а на закуску не наскребли. Нашли полянку — чудесную. Сплошь в дикой клубнике. Или землянике? Земляничная поляна! Видел у Бергмана? Глотнешь из горла — теплая… Такая гадость! И бегаешь по поляне земляничинки ищешь — закусить. Потом только догадались: нужно сначала горсть земляники набрать, а потом уже глоток, и сразу зажевать. Рекомендую!

Официантка приносит стаканы и пару конфет.

Официантка: Нате, ублажите свои души. Да не ужритесь, соколики.

Подержали стаканы в руках, выпили. Помолчали.

Сева: Мерзко чувствовать себя трусом. Вот в чем дело. Тот парень явно студент, как мы. Теперь его будут бить, завтра исключат из комсомола, послезавтра — из университета. Он не мог этого не знать, когда на парапет полез. И знал, что не договорит, что сдернут. И все-таки полез. Чтобы не стыдиться потом. А вот я бы не решился. Доучиться хочу.

Гена: Не в трусости дело. В организованности. Их там было полплощади — курсантов школы КГБ. Переодетых, но организованных. А мы разобщены, растеряны, нас не подготовили. Нам нужна организация!

Сева: Типа литобъединения?

Гена: Типа партии.

Сева: Это уже было и до нас. Ничего хорошего.

Затемнение.

Два-три человека занимаются. Входит Гера с гитарой. Один из сидевших кричит: — Герка, привет! Выбегает с криком: — Гера пришел! Постепенно холл заполняется студентами. Сева и Таня садятся рядом.
— Герка, выпьем?

Гера: Не сейчас. Сначала попоем, а после и попьем.

Перебирает струны. Затем негромко поет (без художественного свиста):

Гера (без паузы): Слушайте анекдот. Петька спрашивает у Чапаева: «Василь Иваныч, что у тебя с головой?» Чапаев отвечает: «А что, нравится? Ребята посоветовали: яйцами помыл». Петька: «Ну, и акробат же ты, Василь Иваныч!»

Все смеются.

Одна из девушек: Давайте петь вместе!

Гера: Чего прикажете?

Одна из девушек (запевает): Клены выкрасили город…

Все подхватывают, Гера подыгрывает.

Хлопком по струнам Гера прерывает песню.

Гера: Это главное! В жизни мужчины главное — женщина.

Таня: Давайте Окуджаву петь.

Гера берет пару аккордов, запевает, все подхватывают.

Некоторые поют «январи», другие радостно выкрикивают: сентябри!

Таня (Севе потихоньку): Хорошо, правда? Окуджава всех объединяет.

Сева: Да, Окуджава — наше все.

Затемнение.

Обстановка второй сцены. Сева и Гена полулежа с книгами на своих постелях. Антон лежит, мечтательно глядя в потолок.

Антон: А знаете, старики, как нашего ПэЖэ знающие люди называют? Гладиатором.

Гена: Что-то он не производит боевого впечатления.

Антон: Зато при Сталине он был замминистра культуры, а министром был Александров. И было знаменитое «Александровское дело». Министр культуры со своим ближайшим окружением на шикарной правительственной даче культивировал оргии. Смазливой молоденькой актрисе, чтобы получить распределение в приличный театр, требовалось пройти через эти смотрины. Ритуальные совокупления. Высокая подмосковная античность. Так вот на суде наш ПэЖэ клялся со слезами на глазах: я их только гладил! Только гладил! Отсюда — гладиатор. Простили. За былые партийные заслуги. Не посадили, кинули к нам простым профессором.

Сева: То-то я замечал: он глубокомысленно руку ко лбу приставляет, а через раздвинутые пальцы на коленки девушек посматривает.

Гена: Конечно! Погладить-то хочется…

Антон: Нет, это он предается приятным воспоминаниям. Все-таки пожил человек в свое удовольствие, не то, что мы.

Сева: А я Гладиатору в прошлом году курсовую сдавал. Он прочитал, вызвал меня и говорит: я не хочу ломать Вашу жизнь, и поставлю Вам пятерку. Только этот текст Вы не должны никому показывать, его следует немедленно уничтожить. А если Вы этого не сделаете, и кто-нибудь его прочитает, то Вы обязаны, как честный человек, сказать, что научный руководитель был против.

Затемнение.

Обстановка первой сцены. Сева за столиком пишет. Вбегает Гена.

Гена: Помчали на площадь!

Сева: Зачем?

Гена: Протестовать!

Сева: Против чего?

Гена: Ты что, ничего не знаешь? Не слыхал? Против вторжения!

Сева: Какого вторжения?

Гена: Нашего вторжения! В Чехословакию. Им там захотелось социализма с человеческим лицом, а мы им в это лицо — дулом танка двинули. Какие-то люди там протестуют против этого свинства.

Официантка (проходя мимо): Ну, и сволочи эти чехи. Мы за них в войну кровь проливали, а они бунтовать вздумали.

Сева: Погоди. Я должен подумать.

Гена: Чего тут думать? Протестовать, и все.

Сева: Думать всегда не вредно.

Гена: Поглядите на него, какой основательный! Не корчи из себя.

Сева: Будучи злословим, Он не злословил взаимно.

Гена: Ну, и сиди себе тут, писателишка недоделанный! Трусишь, как тогда с Синявским? Можно ведь всю жизнь писать, писать, и ничего не произойдет. Нужно совершить поступок!

Сева: Того страха у меня больше нет. Просто я не уверен, что поступок нужен именно такой. Я не знаю тех людей, которые собрались там. Те ли они, с кем мне следует идти общим путем?

Гена: К черту!

Убегает.
Появляется Собеседник в белом хитоне. Медленно приближается. Протягивает руку в сторону Севы.

Собеседник: Это я, не бойся. Шестидесятые годы закончились. Следуй за мной, Всеволод.

Сева встает. Собеседник направляется к выходу. Сева идет за ним.

Затемнение.