Юбилей — 80-ти летие поэта Владимира Алейникова — знаменует собой важнейшую дату в истории русской литературы. Сложно вспомнить за последнее время хотя бы одно событие, имеющее подобную значимость.
Автор многих сотен поистине внеземных и глубоко подлинных стихотворений, создатель многотомной лирической эпопеи мемуарных текстов, граничащих с лучшими образцами синтеза поэзии и прозы, один из основателей легендарного СМОГа, — все это лишь немногое, что характеризует Владимира Алейникова, великого поэта своего и нашего времени.
Показателен тот факт, что за последние десятилетия в русской поэзии не появился ни один автор, способный приблизиться к той планке, которую осмелился задать Алейников, осуществив уверенной поступью своего сложнейшего пути все необходимые задачи, стоящие перед настоящим художником, чья жизнь не игра, а громадная ответственность перед собой и речью родного языка.
Судьба всякого подлинного творца заключает в себе роковую неразгаданность, и подобрать ключи к ответам на многие темы, волнующие читательское сердце, чрезвычайно сложно. Еще не одно десятилетие литературоведы, филологи и всевозможные специалисты в области культуры будут ломать копья о философский камень творческого дара Алейникова.
С самых первых шагов в литературе, молодой вундеркинд, не достигший совершеннолетия, сразу же обратил на себя внимание любителей поэзии. Та песенная и глубоко новаторская лирика, что вышла из под пера заявившего о себе поэта, уже на старте заставила признать свою неоспоримость. Синтаксическая уникальность, образная насыщенность, самостоятельность и неподдельность каждого слова алейниковской поэзии той поры и сейчас приводит в изумление настоящих ценителей слова.
Уроженец Перми, выходец из Кривого Рога, потомок древнего казацкого запорожского рода, отправляется в Москву, уже имея за плечами признание от Миколы Винграновского, а также несколько публикаций в газетах. Алейников с самого раннего возраста определяет для себя главенствующее правило — творчество прежде всего, без заигрываний с политикой и всяческим официозом. Но жизнь распорядилась иначе. По судьбоносному стечению обстоятельств он входит в историю буквально с первых шагов, встречая соратников в лице молодых и талантливых юношей, чья зрелость и амбициозность на тот момент обращала на себя внимание многих. Обретя близких по духу людей, — прежде всего, Леонида Губанова, — Алейников практически с ходу выдвигает идею о необходимости объединения никому тогда еще неизвестных творцов.
То, сколько шума наделал в начале 60-х годов СМОГ, можно узнать, прочитав книги прозы Алейникова, — хотя многие, даже мельком знакомые с историей русской поэзии второй половины 20-го века, давно в курсе всех основных событий.
Многочисленные чтения в кругу поклонников любителей слова, выступления на площади Маяковского, смелое заявление о самих себе перед старшим поколением авторов, нежелание считаться с основными законами литературно-идеологической среды тогдашнего времени породило вслед за тем неизбежные последствия в виде пристального внимания со стороны органов власти. Многие постарались сделать так, чтобы упоминания о смогистах сошло на нет. За тем последовали отчисления из университетов, давления карательных органов, аресты и всевозможные препятствия на пути к восхождению молодых дарований на словесный Олимп.
Тем не менее, Владимир Алейников не сломался. Уйдя в сознательное «подполье», он продолжал развивать свой дар с необычайным упорством, словно помня слова Ходасевича о необходимости обработки своего таланта в религиозном порядке.
Многочисленные сборники, написанные поэтом за последующие годы, являются наглядным примером того, как важно, помимо имеющегося дара, следовать принципам поступательного и несуетного движения «вперед, вглубь и ввысь» (слова самого Алейникова). Девизом поэта было — никого ни о чем не просить, стойко нести свой крест, доставшийся от великих предшественников по праву.
Теперь сложно и представить, сколько встретилось препятствий на пути у поэта. Вслед за отчислением из МГУ начались вынужденные годы скитаний, безработица, но самое главное — отсутствие литературной реализации, продолжавшееся десятки лет. Четверть века один из главных поэтов страны не имел возможности увидеть напечатанными свои строки. Благо, творческое окружение, составляющее по тем временам весьма внушительный круг людей, относилось к стихам поэта с постоянной отзывчивостью. Десятки поклонников творчества Алейникова, среди которых были Арсений Тарковский, Андрей Битов, Генрих Сапгир, Евгений Рейн и многие другие, навсегда сохранили в себе те благодатные отсветы дара поэта, затронувшего их сердца, ценя, помимо всего прочего, еще и чисто человеческие качества молодого, а впоследствии уже глубоко зрелого творца.
Впрочем, если говорить о зрелости, приходится признать неоспоримый факт того, что даже самые ранние вещи Алейникова, несмотря на некое различие с последующими текстами в семантической области строк, уже являют собой все основные достоинства его поэзии. Отсутствие тривиальности, природная естественность, новаторство самого звучания слова, — все это, раз и навсегда вошедшее в плоть и кровь поэта, стало теперь неотъемлемой частью русской словесности.
Однако, первая книга поэта, изуродованная цензурой, вышла в момент, когда автору был уже 41 год. Несколько лет, в восьмидесятых, Алейников переводил поэзию народов СССР, чтобы прокормить семью, чтобы выживать. И только в начале девяностых, в период свободного книгопечатания, вышли, наконец, книги стихов в подлинном виде. В тот же период Алейников помогает издать сборники своим соратникам (Величанский, Пахомов, Рейн, и др.) Все это было для него естественным поведением.
В период, когда на страну, помимо прочих катаклизмов, обрушиваются удары в области культуры, когда для большинства людей жизненные ориентиры начинают буквально сходить с рельс, Алейников принимает судьбоносное решение уйти в сознательное отшельничество: он поселяется в Коктебеле, месте поистине священном для всех, кому дорога история русской духовной жизни. Максимилиан Волошин, Марина Цветаева, Андрей Белый, а также другие представители Серебряного века, оставившие после себя незримые творческие энергии, обрели, наконец, своего наследника, вручив эстафету собственных мистических исканий творцу небывалой мощи.
Продолжая расширять границы речи, Алейников, по собственному признанию, в один момент вдруг увидел внутри себя некий свет, озаривший закоулки воспоминаний своего прошлого. Подобно пчелиным сотам, перед ним возникли образы тех событий, людей, с которыми столкнулась его жизнь. С этого момента в творчестве поэта, помимо создания все новых стихотворений, наступает период, когда всем его существом завладевает идея создания эпического полотна в области прозы, — хотя сложно применить конкретное, упрощенное слово к образцам алейниковских текстов. Воспоминания о былом, сравнимые по смелости и мастерству разве что с образцами вершин мистериальных текстов, еще ждут своего внимательного и проникновенного исследователя.
Практически единственный оставшийся в живых свидетель теперь уже легендарной эпохи продемонстрировал свой талант наравне с поздней катаевской прозой. Алейников — прежде всего поэт, и об этом дает знать сама уникальность внутренней структуры повествования, где неизбежно присутствует внутренний ритм, перекликающаяся между собой рифмовка, что заставляет вспомнить «Симфонии» Андрея Белого.
Удивительно, однако, то, что ни малейших заимствований у Алейникова нет, всякая строка органично вписывается в канон русской прозы. Так, на склоне лет, пройдя бурную молодость, суровую зрелость, поэт становится настоящим классиком при жизни, в одиночку создав вселенную и мир собственных образов, опередив, кстати говоря, и более молодых авторов в области новаторства.
Все это лишь немногое, что можно сказать о Владимире Алейникове.
Всякое масштабное творчество, являясь по существу своему внеидеологичным и независимым, тем не менее, должно иметь глубокие корни. И, кажется, именно здесь кроется главное в феномене Алейникова. В своих многочисленных интервью поэт прямо заявляет о том, что ощущает себя законным наследником ведической традиции, озаренной стихией степных просторов. Ведь русская поэзия по существу своему всегда мистична. Недаром сам процесс рождения и создания стихотворений Алейников сравнивает с состоянием некоего транса, разумеется, не без сопутствующей ему внутренней, незримой работы над словом. Присутствие иррационального духа неизбежно возникает на пути творца, если он призван для того, чтобы сказать свое слово всерьез и навсегда.
Живя и продолжая творить сегодня, вдали от хаоса, не желая выпячивать собственную значимость на потребу легкомысленной публики, Алейников одним своим присутствием придает уверенность в том, что русская речь жива, несмотря на то, что пришли времена, которые по своей поверхностности и суетности не имеют равных в мировой истории. Ведь незримые духовные столпы, какими в свое время были Пушкин и Толстой, внутри себя хранят великую национальную тайну, за счет которой, быть может, и держится мир, часто стремящийся скатиться в бездну, не важно, по своей или по чужой воле.
Именно в таком поэте, как Алейников, нуждается Россия сегодня, как и вчера, не говоря уже о далеком и неизвестном грядущем.