Тонкий лирик, который почему-то скрывается не под трагической маской Пьеро, а под комедийной маской Паяца. Герой Аристофана, Менандра и Плавта. Пульчинелла, который хорошо себя ощущает в оранжевой кофте, но никого сбрасывать с парохода современности не собирается.
В его стихах любовь тоже приходит, хотя приходит вроде бы плотью, но всегда остается болезненное желание любви широкой и разлитой, как подростковая обязанность, как рассматривание в окуляр того, что лежит под тяжестью сквернословия, как магические заклинания, отгоняющие бесов и демонов от чистого чувства.

Лукиан, Достоевский, Лесков, Пушкин, Лермонтов, Высоцкий, Галич, Рабле, Спиноза, Рассел, Гроссман, Мандельштам, Толстой, Довлатов, Мережковский, Набоков, Домбровский и т.д и т. п. бродят по стихам Лесина не как писатели и поэты, а как персонажи его собственной поэзии. С ними ведется разговор по душам, не всегда явный, не всегда аскетичный, не всегда дружеский, а скорее разговор случайных собутыльников, которые пересеклись где-то в подвале на Тверской и теперь никак не обойтись без мордобоя. После мордобоя почитают стихи, еще выпьют, поедут в номера, снова подерутся и снова почитают стихи, потом дадут кому-нибудь в рыло и сами получат в рыло, уснут на скамейках Гоголевского бульвара, а очнутся в участке в Бибирево.

Этот тот мир, который реален, это не выдуманный бумажный мир альбомной поэзии девичьих дневников, а мясо поэзии. Любой человек, окунувшийся в этот мир, скажет вам честно, что стихи пишутся не в белоснежных спальнях в розовых пеньюарах и голубых чепчиках под «Вальс цветов» Чайковского, а в грязных вагонах метро, в чебуречных, у водочных ларьков 90-х с разведенным спиртом Рояль под гомерический хохот Ози Озборна, который проглотил летучую мышь.
Кажется, это может привести к постмодернизму, к литературной неразберихе, но весь этот мир, в котором Лесин валяет дурака, остается если не главенствующим, то безусловно решающим для понимания его поэзии. Любовь сквозь смех, сквозь саркастическую гримасу вечности, когда ты силишься сказать что-то важное и вечное красивыми словами, но понимаешь, насколько это не эстетично, насколько это смешно и натужно и не имеет никакой реальной основы на фоне поэзии прошлого и настоящего, и поэтому любовь к миру вываливается на бумагу только усилием воли сквозь сжатые губы.

Свой поэтический мир Лесин перенес в жизнь. Маска прилипла к лицу, и вот его лирический герой уже в напыщенной размалеванной толпе, которая похотливо называет себя литературной богемой, нарушая все установки вездесущей толерантности, выкрикивает лозунги, достойные героев Союза Михаила Архангела и надписей из московских туалетов 90-х, но сама позиция шута, позиция поэта, имеющего право речи по факту дара, приводит не к гнетущим последствиям, а к гомерическому смеху, ведь смех и есть те последствия, которые должны получить напыщенные идеи, а, возможно, и просто все идеи. Лесин не уточняет, какие идеи должны быть наказаны, он просто высмеивает любую натужную целеустремленность и твердолобость, высмеивает на правах литератора, на правах венецианского маскарада. Он даже замахивается на самое святое. В его руках то ли шпага отменного фехтовальщика, то ли мамина спица.

И под этим спудом антиидей, как под спудом антиматерии, как в клею ПВА, в кутерьме антиэстетства, перерастающего в крайнее эстетство по законам единства и борьбы противоположностей, и существует лирический герой Лесина. Он как бы завис в воздухе над землей, в пространстве, ему бы сделать усилие и прикинуться хотя бы идейкой, а не идеей, но это же идейка, а любая идейка заслуживает только осуждения и насмешки. Лирический герой Лесина — самый неугодный человек для государства.