И для тебя, мой ангел свеч, забвения нет.
Лови воздушный поцелуй —
и до скончания лет летит обет,
летит, искрится на тот белый острый свет,
зрачки глотают синецвет.

Так где-то смерти вопреки
тропические ливни гонят к бешеному морю
на мелководье брошенные корабли
с надеждой у руля;
а якоря, зарытые в песок,
катает в металлический комок
Бог-скарабей — ему видней.

Ну, в путь!
Живей-живей — поет и хвалится листва, —
для вас, ежей, все — не страда;
для вас страдания — первоцвет:
вздохнул, воскликнул и померк.
И этот лепет и беда
сбивают с курса поезда и ход планет.

Лети, мой ангел, трижды щит!
Вернешься, когда ветер пропищит
у остывающих висков,
когда сознание продождит.
Лети, мой щит, в нежданный миг
на зов огней, пернатый луч, бумажный змей.

Сцена первая. Кадр первый.

А все так нераздельно начиналось:
сад облетевший, дом и водоем,
один цветок еще парил в цветении, но задыхался
в душном сновидении
и восстанавливался
поутру.

Ты увядаешь постепенно, растворяясь
в каком-то розовом дыму.
А думал — сразу и небрежно —
на скаку?
Но в кружевах осенних птах и мух,
цедящих трепет твой и поедающих испуг,
есть постоянство и досуг.

И, боже мой, как он цеплялся за движение
невзрачных солнечных стрекоз,
как разрастался почерк вместо лепестков.
За возвеличенную чушь — все выпил и остыл —
не с-р-а-з-у –
в срок.


Сцена вторая. Кадр первый.

А все так начиналось нераздельно, но занавес упал:
сидел напротив уайльдовский обман
и кубик-рубик собирал.
                      …2 минуты на сборку —
средний расчет;
        меньше минуты — и он мой взгляд засек.

Самодовольный, нахальный,
с подобранными уголками губ. Я не смеюсь,
я восхищаюсь — от силы несколько секунд.
Но в тот момент сорвавший цветок славы
розовый дельфин
пронесся по морским ухабам и скрылся с ним.

Ну, здравствуй, другое сознание,
что проецируешь на бледный отраженный мир?!


Сцена третья. Кадр первый.

А все начиналось настолько раздельно,
что теперь не свести к знаменателю —
не заменить;

все начиналось настолько бессвязно,
что потеряна паучья нить
Ариадны

в многоэтажных текстах,
ушедших в печать,
как в прах,

где Pippa passes через растраченный сад
жизни,
пока спят листья и тутовый шелкопряд:

где Pippa проходит,
и розовый крокус сияет в ее рукаве
через графику текстов, а не признаний во тьме,

где Pippa проходит,
и что-то поет всем вокруг и себе,
все время поет свои песни…

Выбирая между «или — или», я остановлюсь на тире;
в нем — горизонта сдвиг и бесконечность линии,
убегающей от точечного ядра.

Выбирая между «или — или», я предпочту кавычки;
в них, кроме привычки, заключена условность,
отрешенная от догмы ребра.

Выбирая между «или — или», я обозначу пустоты;
в них — башкирские степи и пчелиные соты,
сотканные из солнечного янтаря.

И с очень большой вероятностью я
(как, впрочем, и другие) не смогу, да и не восприму
категоричности хлыста.

есть некоторая неразумная, но устойчивая закономерность помех
в квантовой запутанности,
когда валентность атома отражает нетипичный след связей
и сразу же его отсрочивает;
а на повторе — тот же фантазийный след;

тогда любой сюрреалист, устав от псевдодостоверности различий,
вытаскивает из погреба пюпитр,
настраивает свой тромбон или литавры, может быть, кларнет,
а саксофона в симфоническом оркестре нет,
и извлекает транзиент —

начальная конечность мимолетна, зато меняет плотность след;
и квантовый двойник на том конце
теряется в космическом яйце;
он что-то чертит на стекле — проклятие, напутствие, шараду, —
не разобрать, стекло мутнеет с первой фразы;

след тает, теплый звук дрожит.