За рублей полтораста, триста
лучше музыки не найти,
чем поющая у таксиста
из колонок, пока в пути...

О любви ли в ней будет чисто
или новости с грудой дел —
бодро едет таксист со свистом,
обаятельный грубый чел.

С раздражением что-то буркнет,
промолчит, как с водой во рту:
за стеклом — все в огнях, как будто
Новый год наступил в аду.

По вечернему, по ночному,
под рекламу, под гул — не суть...
Но по городу и до дому,
но хоть просто куда-нибудь...

Я ценю сам момент поездки,
я в поездке принадлежу
не тоске, настающей резко, —
заоконному миражу...

Я подвешен меж тем, что прошлым
стало вдруг по моей вине,
и грядущим — плохим, хорошим,
я рассеянный взгляд в окне.

Столько странного, современник,
как в туманную даль ни лезь,
в настоящем, в попытках денег,
в том, что едешь — куда-то, весь.

По судьбе, при любой кручине,
в бездне опыта своего —
эта песня в чужой машине,
где надежда слышней всего.

В промозглое небо над скопищем улиц
ни сырость, ни грусть не копи;
весна улыбнулась — по-зимнему хмурясь,
осеннюю обувь купи.

К противнику слякоти всей, Мойдодыру,
в обновке, не мокрый почти,
пройди в освещенную чисто квартиру,
привыкни, Шекспира прочти.

Не прежде ли с Гамлетом мы постигали:
у принца без трона и войск
был вывихнут век. А теперь, стоя в зале,
ты чувствуешь: вывихнут мозг.

В углу телевизор внушает со злобой,
за евроокном дикий дождь,
в пути Одиссей или дома, чего бы
сказал бы на это, как вождь...

Под обувью новою старая лужа,
и копится пыль втихаря,
еще одна цифра — ни лучше, ни хуже —
проворного календаря.

По Фаусту, чей романтический идол
исследовал вглубь все и ввысь,
ты чувствуешь нечто, как будто бы выдал:
«Мгновение, остановись».

Жизнь просто застыла, как лица на фото,
и с полок, где глянца торцы,
Корнеи, Шекспиры, Гомеры и Гёте —
торчащие в небо столбцы.

Как утешит теплынь с благодатью,
что за музыка сразу слышна:
детский мат, ветерок без понятья,
грязный смысл за кристаллом окна...

В чуваков, простаков вороватых
поиграй, в деловитых хорьков;
вместо вороха из снегопадов
будет просто рассвет, весь гранатов,
в подожженной дали. Он таков.

Вместо хмари о синий с зеленым
глаз отвыкший вконец расшибя,
невлюбленный — а будто влюбленным —
оглядится, забудет себя...

Как хорош ему свет, эти звуки
сотворенья, хоть стал он и скуп,
и теперь не сожмет чьи-то руки,
со словами — разомкнутых губ...

Говори ему что-то, природа
тратить время, кого-то любить,
пусть по ходу теплыни в погоду
все, что может он, — просто забыть...

Научался он с мукой и ленью
забыванию — сколько — бог весть —
но смятенье внутри, но цветенье —
что с ним делать, зачем оно есть…

Хорошо, что жизнью длинной,
сколько душу ни трави,
истребительной змеиной
я не чувствую любви.

В тесноте многофамильной
имя слабое яви
и забудь: одной и сильной —
плохо — нет совсем любви.

Медь, звенящая о счастье
и уме, не знаю я
(перепутаю со страстью)
что — любовь, печаль твоя?

Может, кадр из фотохроник,
где красиво, как в кино,
это – мать, отец, ребенок,
люди, слитые в одно…

Может, чувство, как ты выйдешь
по природе на закат
и остатки солнца видишь,
день убив и ночи рад...

Может, то, как днем ли ночью
болен ты и хочешь весь
чьи-то губы, тело, точно
в нем твое лекарство есть.

Или ровно заводное,
но родное как-никак
удивленье: что со мною,
почему спокойно так?

О, производственник видов воочию,
чья, покажи мне, дневная вина,
если напрасно я, телом ворочая,
занят в ночи добыванием сна.

Может, порой вы и сами заметили:
в пододеяльный безлунный приют,
если не спится, о разном, о смерти ли,
о пережитом, о будущем — прут...

Вы, тараканы упущенной выгоды,
скрытые днем, а по темной поре
понабежавшие в поисках выхода
или названья в моем словаре.

Образ обретшие призраки белые,
все нерешенное ныне/давно,
все сожаленья о том, что не сделано-
сделано правильно-ошиблено...

Чтобы забыться, кручусь безуспешно я,
пусть и не сна, но волна за волной —
звездное дальнее, лунное прежнее —
я добываю в породе ночной...

Увидал я раз и обмер:
на паркованном авто —
три четверки... Что за номер?
Три четверки. Это что?

Не люблю я, если числа
без конца идут на ум,
мало знача, кроме смысла
толкованья наобум.

Из-за счета, за которым
попадаешь в кабалу,
будь ты трижды пифагором,
не давай себя числу.

Под звонки и суеверья
в крепкой памяти людской
сам порой, числу не верь я,
как не чувствую покой.

Тороплив и одинаков
год, другой, день ото дня —
я ищу намеков, знаков,
отличающих меня.

Числа, что вы натворили,
намекнув средь дел и зол —
это к счастью, братец, или
берегись, товарищ, мол...

Но приятней правды горькой,
утешительней вранья
три четверки, три четверки,
три ключа, три острия.

Световому дню,
существу, предмету
говори «люблю»
и не знай, что это.

Я — траве ли пню,
человеку, краю —
говорю «люблю»,
говорю — не знаю.

Как такое «лю»
или «блю» в итоге
я в одно скреплю —
эти буквы, слоги...

Это все лишь звук
непонятной сути —
говорят вокруг
эти вещи люди.

Человеку здесь
самый свет непрочен
без того, кто весь
станет нужен очень.

Человека впредь
без кого-то — нету,
хоть и мог он ведь
оставаться где-то,

пустовать в толпе,
улыбаться черство,
просто жить себе,
ненавидеть просто.

Но ему чума —
как по документу,
жить, когда с ума
побежит за кем-то.

Будто кораблю,
что не двигал сроду,
этим вот «люблю»
он надует ходу.

Глубиной чутья
счастлив он до края...
Хорошо, что я
ничего не знаю.

Так про суть вещей
знать ли нужно людям...
Может, мы вообще
потому и любим.

Видя фильм ужасов —
ужас в том, что не страшно.

Во время комедии:
комедия — что не смешно.

Читая терпеливую лирику —
выдавить бы полчувства.

Совершая добро —
не оскалиться с выражением...

Свежий исполнитель,
черствый к сильным моментам,
как так вышло,
что ты теперь счастливый...

Счастье — это
если все фиолетово
на картинном фоне
производимых событий...

Брат-читатель или душа-сестра,
став над телом, погибшим для лучших чувств,
не посчитай, что его холостая гниль
не наполнялась прошлым и не цвела...

Мял ли он губы — чмоками, мягким «эл»,
наэлектризованный, творил популярную дичь,
успевал на экране, задумывался напоказ,
верил в песенку, менялся по образцу.

Рано ли поздно, останешься лишь собой —
взыщешь покоя в небе или внутри,
тихую пристань, ждущую кораблей,
с огороженным сердцем, запертым на замок.

Жизнь есть миссия или звериный акт,
внушаемый в голову… Хоть голова сама
в толк не возьмет: время или судьба,
метко унизив, сточит до ничего...

Липкий лист, набухший, любую весну
стылой осенью сменит на ветхий цвет,
на сухое шуршанье, на порванное белье,
снятое с ветки дунувшим ветерком.

Я вижу тебя — слышу остатки крови,
мною утраченной, жалея, что трудно вновь
напирать на добро, бояться экранных ужасов,
умиляться стихам, смеяться, когда смешно.

Слово мое вернулось в обратный мир
жесткой природы, дыр и детских потерь,
невыразимых вод и глазастых рыб —
в ровную тишь, подсказанную тебе.