Вернувшись в «оранжерею», я почувствовал себя несчастным. Во-первых, меня, считай, уже уволила мстительная Манана, и я не ведущий «Арт-канала», а безработный полупенс. Во-вторых, надежда, перехватить денег у щедрого Дона, растаяла, как снег на опушке. В-третьих, мне было до слез жаль Славу, потерявшую своего деликатного кормильца, но либидо, разбуженное «Елды-батыром» и взволнованное водкой «Русская идея» тройной очистки, било крылами, желая куда-то лететь. Невольник порыва, я стал, как в ненасытной молодости, просматривать список абонентов и, дойдя до буквы «Д», нажал кнопку — «позвонить». В ответ пошли длинные гудки, никто не брал трубку.
«Да что они все сегодня сговорились, что ли?» — я рассердился до слез.
Так бывало только в пору прыщавого отрочества, когда мне, акселерату, женщины были недоступны, как зимняя клубника советским потребителям, а журнал «Здоровье» меж тем сурово предостерегал подростков от рукоблудия, ведущего к истощению нервной системы, омрачению семенного будущего, а в случае упорного самоудовлетворения — к сухотке спинного мозга!
…Когда Слава носила под сердцем (красивое выражение!) позднего своего ребенка, она, конечно, в Москву не приезжала: счастье прикладывать ухо к чреву, «сосуду нерукотворному, в который небо снизошло» (Брюсов), по праву принадлежит мужу. Потом она рожала и вскармливала, надолго выпав из наших отношений, я изредка позванивал, делясь опытом давнего отцовства и свежего дедовства, выслушивая в ответ счастливый лепет материнства. Слава советовалась со мной, как назвать дочь, и я из мужской солидарности поддержал Гену, хотевшего Дарью — Дашу. Все шло к самому достойному варианту завершения отношений — претворению вина плотской связи в чистую воду межполовой дружбы. Я снова заинтересовался Инь, думая провести остаток жизни в убаюкивающей моногамии, но случилось непредвиденное.
Раз-два в неделю к нам, в Акустический зал, приезжали симфонические оркестры. Там был даже небольшой орган, его купили в Германии во времена, когда у Дона водились большие связи на Старой площади, а деньги за рекламу носили сумками. В дни записи дом под Овном наполнялся коренастыми духовиками во фраках и мускулистыми скрипачками в переливчатых концертных платьях. В перерывах они, в основном женщины, высыпали перекурить во внутренний садик, оккупировали столовую под сводами, ели жадно и помногу. Видимо, симфоническая музыка истощает.
Открою один секрет: мне всегда хотелось, не знаю почему, пощупать бицепс у скрипачки, я просто изнывал от этого странного, но не предосудительного желания, ведь не ягодицу же я хотел ущипнуть или грудь! Однако не складывалось. И вот однажды у нас записывался оркестр «Брависсимо» под управлением знаменитого дирижера Кармадонова, лохмача-виртуоза с безумными глазами пациента, сбежавшего из психушки. Он гастролировал, мотался по свету, к тому же руководил еще парой коллективов за рубежом — в Мексике и Бельгии. К нам маэстро обычно прилетал издалека, его всегда ждали, волнуясь, с опаской, проверяя, не опаздывает ли самолет. Я вообще удивляюсь, как это он до сих пор не откинул лаковые копыта во время очередного трансатлантического броска. Нагрузки-то немалые! Своих многочисленных оркестрантов по именам он, конечно, не помнил, поэтому на репетициях им справа на груди прикалывали бейджики с крупно написанными фамилиями, которые можно разглядеть, стоя у пюпитра.
И вот однажды, отэфирив, я направлялся к выходу, как вдруг заметил в кресле скрипачку, альтистку, если судить по размеру стильного футляра. Она листала журнал «Новый мир», что по нынешним временам такая же редкость, как в советские годы чтение в людном месте «Пари матч», «Морнинг стар» или даже «Посева». На бейджике я прочитал: «Анна Данилова». Лет тридцати, недурна собой: темная шатенка с легким пушком над верхней губой, в модных очках, а на приятном лице выражение усталой неприступности.
Ну, и что тут особенного? — спросите. Ничего, если вы не читали роман «Альтист Данилов» про демона на договоре, служившего в оркестре Большого театра. Эта вещь, опубликованная в «Новом мире» в начале восьмидесятых, ошеломила нас своей смелой, но узнаваемой фантасмагорией, имевшей к советскому канону такое же отношение, как барс к барсуку (Леонид Мартынов). Сейчас послушаешь какого-нибудь желторотого путаника, вещающего в подкасте, мол, при совке ничего, окромя соцреализма, не было. Чепуха! Все там было и гораздо интереснее, ярче, талантливее, чем сейчас. Говорю вам как свидетель и соучастник той великой эпохи.
Я так и замер, глядя на даму с «Новым миром». Она некоторое время делала вид, будто не замечает меня, не отрывала глаз от страниц, но хмурилась и подергивала полуголым плечом от смущения. Наконец альтистка резко опустила журнал, сурово глянула на меня серыми, почти стальными глазами и спросила:
— В чем дело? Почему вы на меня так смотрите?
— Любуюсь, как вы читаете! Интересно, что?
— Это так важно?
— Конечно! Скажи, что ты читаешь, и я скажу тебе, кто ты, — улыбнулся я, вспоминая этот забытый ныне советский способ знакомиться с девушками в транспорте, где все ехали, уткнувшись в книги, журналы, газеты.
— Какую-то чепуху про девочку, которая обожает ушедшего из семьи отца, ненавидит мать и нарочно каждую ночь мочится в постели, хотя недержанием не страдает, мамаша в отместку водит домой случайных любовников, а потом рыдает от отвращения к себе…
— Литература травмы. Мужайтесь! «Новый мир» окончательно испортился. Печатают черт знает что.
— Это точно. Но почему?
— Все зависит от главного редактора.
— Похоже. А почему вы все-таки на меня так смотрите?
— Пытаюсь понять…
— Что именно?
— Как ваше отчество. Меня, кстати, зовут Всеволод Иванович, я местный, работаю здесь.
— Кем же? — заинтересовалась она и положила журнал на колени.
— Инспектором пожарной безопасности.
— А-а-а… Очень приятно…
— Простите, Анна…
— Можно без отчества.
— А все-таки? Мы едва знакомы…
— Леонидовна.
— Ах, как жаль!
— Почему?
— Я до последнего момента надеялся, что вы дочь альтиста Данилова.
— Вы читали этот роман? — порозовела она.
— Конечно, вся страна читала, даже в нашей пожарной части очередь была. Журнал выдавали на сутки.
— Мой дядя тоже служил в Большом театре, правда, играл на гобое. У них это была культовая книга. А вы когда-нибудь видели автора?
— Володьку-то?
— Да, Владимира Орлова! — она глянула на меня исподлобья.
— Конечно, даже выпивал с ним.
— Неужели?
— Честное слово, причем, в той самой пивной на улице Королёва, которая описана в романе. Помните, Данилов там созорничал — вернул девственность двум гулящим девицам.
— Гулящим? Х-м… Теперь говорят: женщинам с низкой социальной ответственностью.
— Если ты переходишь проезжую часть на красный свет или пьешь алкоголь за рулем, у тебя определенно низкая социальная ответственность А гулящая — совсем другое дело, гораздо точнее и выразительнее. О, народ-языкотворец!
— Это верно.
— Заметьте, каков наш великий русский язык: выпала всего одна буква — «ю», и гуляющая, вышедшая на променад добропорядочная дама превратилась в потаскуху.
— Вы точно — пожарник?
— Помилуйте, Анна Леонидовна, конечно, нет. Я по-жар-ный! Две буквы, а разница огромная. Если верить Далю, пожарник — это виновник возгорания, а пожарный — огнеборец!
— Простите, но откуда, Всеволод Иванович, вы при такой профессии близко знаете писателя Орлова?
— Знал. Он умер три года назад. Огромная потеря для нашей словесности. А знал я его, потому что Владимир Викторович приезжал к нам на съемки и особенно часто в передачу «Книгочай». Там, за чашкой чая писатели и критики, не обинуясь, обсуждали новинки литературы и даже порой роняли доброе слово о собратьях по перу.
— Да, знаю такую передачу. Скучновата…
— Это потому что ведет ее теперь литературовед Игорь Клязьмин, педант и зануда. Здесь его зовут «Клизмин».
— Точно! Но ведь у вас с Орловым, как бы это выразиться, разные сферы деятельности. Или вы во время каждой передачи, пардон, стоите наготове со шлангом? — она тонко усмехнулась, глянув на меня поверх очков.
— Ценю ваше остроумие, Анна Леонидовна! Нет, конечно, не стою. Мне вверено все противопожарное оборудование в комплексе, я, с вашего позволения, пожарный, а с брандспойтами стоят ствольщики. Улавливаете? Тут дело в другом. Нередко гости являются на запись или даже на прямой эфир в тяжелом состоянии, особенно мастера художественного слова. Парнас — место злачное. Осмелюсь напомнить, что Литературный фонд в 19 веке был создан для помощи неимущим и запойно пьющим писателям. Так вот, взбодрить гостя, вернуть его в рабочее состояние поручают нам, инспекторам пожарной охраны. Такая традиция…
— Странная традиция. Почему именно вам? — искренне удивилась альтистка.
— Мы знаем меру. Профессия обязывает. У нас большой опыт. Пожары случаются редко, а на Руси чем всегда скрашивали досуг? Красненьким да беленьким. Покойный же Владимир Викторович нередко приезжал к нам с больной головой, скажем так… Кстати, Анна Леонидовна, не выпить ли нам с вами… кофе под сводами?
— С вами… Почему бы и нет, — неуверенно кивнула она. — Кармадонов застрял в Стамбуле, опоздал на стыковочный рейс. Времени достаточно.
Мы спустились в подвал, устроились за столиком в углу. Я принес кофе, штрудель, панакоту, еще что-то вкусненькое. Мы разговорились. Поначалу Анна озиралась, видимо, оценивая, как воспринимают окружающие, что она, альтистка из знаменитого «Брависсимо», общается с обычным пожарным, но телевизионщики со мной приветливо здоровались, дружески хлопали по плечу, перекидывались шуточками. Сансарыч, похожий на улыбчивого коня в джинсовой попоне, показал на часы и предупредил:
— Иваныч, горим! Не рассиживайся!
— Опять? — я кивнул на асфальтовую ссадину на его лбу.
— Поскользнулся…
Это окончательно успокоило скрипачку, она отмякла, прониклась ко мне симпатией, и мы увлеклись беседой, говорили о романе Орлова, о литературе, о музыке. Осторожно оглядевшись, как давеча Абрамцев, Анна согласилась со мной, что Губайдулина за исключением треков для мультфильмов — полная дребедень.
— Откуда вы все это знаете при вашей-то профессии? — удивлялась она.
— Голубушка, вообразите, сколько смен я отдежурил во время записей и прямого эфира, пока дорос до инспектора. Нахватался. Вот мой друг служит пожарным в Камергерском, так он там весь репертуар знает наизусть, даже суфлером иной раз подхалтуривает. Очень ругает Зудину, говорит: чистая Салтычиха!
— Ну да, конечно, как-то не сообразила…
Улучив момент, я, потупясь, как мальчик, сообщил, что у меня есть к Анне одна просьба, довольно пикантная.
— Что такое? — Она нахмурилась. — Мне кажется вы, Всеволод Иванович, торопитесь как на пожар.
— Вопрос снимается.
— Нет уж теперь продолжайте!
— Даже не знаю, с чего начать… Вы все равно откажете…
— Ну хватит жеманиться! Чего вы от меня хотите?
— Ладно, была не была! Я всю жизнь мечтал… безнадежно мечтал… пощупать…
— Что-о-о?! Вы, кажется, забываетесь!
— Бицепс скрипачки! — выдохнул я.
— И всего-то? Даже смешно. Ха-ха! Вы дурачитесь? — Кажется, моя новая знакомая слегка разочаровалась.
— Истинная правда! Можно?!
— Да ради Бога! — она, как культуристка, напрягла руку, и я сдавил пальцами ее оплетенный голубыми жилками мускульный комок, твердый, как хурма-королек.
— Ого!
— Еще бы. А вы попробуйте с шести лет поводить смычком туда-сюда по пять часов в день!
Мы так увлеклись, что я, несмотря на предупреждение Сансарыча, забыл про тракт. Но тут под своды влетела взбешенная Роз-Мари:
— Спятил? Гости собрались, а ты черт знает чем занимаешься! Извините, девушка! Чтобы через минуту был в студии! — и умчалась, пылая гневом: она всегда злилась, заставая меня с хорошенькими женщинами.
— Вот видите, Анна Леонидовна, без меня съемку начать не могут, — вздохнул я, вставая. — А почему? Потому что противопожарная безопасность — это главное на телевидении! Заметьте, при мудрой Советской власти телефон пожарной службы был 01, милиции — 02, а скорой помощи — 03. Улавливаете иерархию? Кстати, а какой у вас телефон? — Я положил перед ней салфетку.
— А стоит ли… — заколебалась она. — Вы такой занятой специалист… Ну, так и быть, — альтистка достала из сумочки карандаш.
И в этот момент на большом плазменном экране над входом появилась заставка моей передачи «Звездная пара», ее записывали месяц назад, а сегодня, наконец, пустили в эфир. Возникли крупным планом Меньшов и Алентова, еще не сделавшая роковой пластической операции, а между ними, знаменитыми супругами, сидел, кто бы вы думали? Ведущий — я собственной персоной.
— Вот возьмите… — Анна протянула мне салфетку, и тут ее взгляд уперся в телевизор. Сначала альтистка удивилась, потом оторопела, затем нахмурилась и, наконец, захохотала, откинув голову и блестя ровными влажными зубами, кажется, еще своими собственными.
…Через неделю, разомкнув ноги, скрещенные на моей пояснице, она легла рядом, отдышалась от пережитого счастья, успокоилась и снова засмеялась:
— Как же ты классно меня разыграл! Но я-то, я-то… повелась, как дурочка из переулочка. Артист! Знаешь, когда я поняла, что мы рано или поздно окажемся в постели? — спросила Анна, взлохматив мою шевелюру, — Тебе говорили, что у тебя офигительные кудри?
— Говорили, — я в ответ взъерошил ее малый волосяной покров.
— Часто?
— Ты вторая.
— Трепач!
— И в какой же момент ты это поняла?
— Когда ты пощупал мой бицепс.
— А я думал, когда пожалел, что ты не дочь альтиста Данилова.
— Нет, если бы ты этим ограничился, тебе пришлось бы долго добиваться меня, гораздо дольше.
— Сколько?
— Ну, не знаю… Допустим, год. Смог бы?
— Запросто. Я настойчив. Ты замужем?
— Теперь уже нет. Но собиралась.
— За кого?
— За Витю Лаврина. Он трубач в нашем оркестре. Чертовски талантлив!
— А теперь?
— Все зависит от тебя! — она рукой, привычной к смычку, проверила мою готовность к продолжению (я, конечно, подстраховался «Елды-батыром») и одним ловким движением оседлала меня, как индейская женщина мустанга…
Как тут не вспомнить нашего златописца Котомкина:

С тех пор мы стали встречаться, но не часто из-за ее постоянных разъездов, поэтому, когда вернулась в строй похорошевшая от счастливого материнства Слава, тоже редкая гостья в Москве, я несмотря на свой неюный возраст, справлялся, «меж двух богинь, деля восторг и негу». Опять-таки Бенедиктов.
Все эти воспоминания пронеслись передо мной, как счастливый ураган, я снова набрал телефон Анны, и она, о боги, отозвалась!
— Привет тебе, о дочь альтиста Данилова!
— Привет, огнеборец Сева, рада тебя слышать. Ты куда пропал?
— Боролся с пожарами.
— С июня?
— Прости, я онтологически не прав! — меня искренне удивило, как давно мы не виделись, казалось, максимум — месяц. — Виноват — исправлюсь! Какие у тебя планы на вечер?
— У нас концерт.
— А что потом делаешь?
— Ничего особенного. Рутина.
— Могу тебя встретить после концерта.
— Не стоит.
— Почему?
— Есть две причины.
— Какие?
— Одна объективная, вторая субъективная. С какой начать?
— С первой, разумеется.
— Я на гастролях в Амстердаме.
— Ого! А субъективная причина?
— Я вышла замуж.
— За Лаврина?
— За него.
— Он все еще талантлив?
— Чертовски!
— А для измены ты пока еще не созрела?
— Нет. И вряд ли созрею. Мне в школе безумна нравилась Татьяна Ларина, а я теперь Лаврина. Улавливаешь?
— Улавливаю, но не зарекайся! Я буду ждать…
— Не стоит. Пока!