— Журнал «Зинзивер» выходит в Петербурге более двадцати лет. Долгое время главным редактором этого издания был мой друг, очень хороший прозаик Владимир Шпаков. И мы печатали много прозы. Сейчас, когда Володя отошел ко Господу, главным редактором опять стал я, и печатаем мы сейчас в основном поэзию (это мне ближе), но интерес к современной прозе все-таки сохраняется. И я хочу с Вами поговорить, уважаемый Юрий Михайлович, именно как с прозаиком. Что главное для прозаика? Какими качествами должен обладать писатель?

— Не буду оригинальным, если скажу: прозаик должен обладать талантом, который дается от рождения, его можно развить, довести до совершенства, а можно погубить, пропить, продать, но никакие литинституты не заменят его изначального отсутствия. Понять в начале пути, есть ли у тебя талант важнее и труднее всего. Прозаика, на мой взгляд, делают: три чувствительности, данные от природы, один особый дар и навык. Первая — это особая вербальная чувствительность, настоящий писатель в отличие от других воспринимает слово гораздо тоньше, во всей полноте семантических оттенков и накопившихся смыслов. Вторая — это этическая чувствительность, обостренное восприятие добра и зла, моральных искажений жизни и, конечно, той духовной проблематики (не обязательно религиозной), которая волнует людей. Третья — это социальная чувствительность к несправедливости устройства общества. Четвертое: это дар рассказчика. Тоже природный. Пятое — навык к творческому труду. Если эти пять компонентов сходятся, мы получаем большого писателя. Главная беда современной прозы в том, что ее сочиняют в основном авторы, лишенная первой, базовой способности — вербальной чувствительности. Да и остальных необходимых составляющих тоже у них нет или по минимуму. Но главное — нет первой, вербальной чувствительности. А без нее заниматься литературой то же самое, как пробиваться в композиторы, не имея слуха… Лично мне эта глухота к слову становится ясна с первой страницы, и я откладываю такую книгу, чтение не имеет смысла и цели.

— Кто для Вас бесспорные авторитеты в русской и мировой прозе?

— О, это длинный список! Назову лишь некоторые русские имена: Пушкин, Лермонтов, Тургенев, Достоевский, Герцен, Лесков, Толстой (оба), Писемский, Крестовский, Чехов, Булгаков, Платонов, Шолохов, Катаев…

— Что делает прозаика великим?

— Об этом я сказал выше: наличие, совокупность трех чувствительностей, дара рассказчика и навыка к литературному труду.

— Ваша проза не только поэтична, но и афористична. И вообще, когда Вас читаешь, чувствуется плотность языка и понимаешь, что это пишет поэт. И, вместе с тем, Ваша проза всегда реалистична, в ней много чувств и чувственности…

— Знаете, есть исследование (его можно найти в Сети), автор с помощью математической методы провел анализ современной прозы на предмет афористичности. Так вот, могу с плохо скрытым удовлетворением сообщить, что по частоте афоризмов в тексте я стою на первом месте, а за мной следует Виктория Токарева. Что же касается «поэтичности прозы», напомню: почти все серьезные прозаики начинали как поэты, и, понятно, они, перейдя в другой жанр, сохранили поэтическое чувство слова в его многозначности и зависимости от контекста и подтекста. Если прозаик не прошел школу стихотворения, это сразу видно с первого абзаца. От таких авторов серьезных прорывов в творчестве я, честно говоря, не жду. Еще для прозаика важна наблюдательность и памятливость на подробности жизни. Реализм — это иерархия деталей, создающая в сознании читателя целостную картину мира. Что касается чувственности, то русская литература (потаенная не в счет) довольно долго была слишком целомудренна по многим причинам в отношении того, что касается плотской стороны любви. После прорыва «к телу» в годы Серебряного века и первого десятилетия советского периода снова наступили времена вынужденной сдержанности, взорванной похабной вседозволенностью конца 20-го и начала 21-го веков. Однако была традиция русского зарубежья — Бунин, Набоков… Однако, когда запреты пали, наша проза пошла не по «темным аллеям» Бунина, а по освещенным красными фонарями проулкам Виктора Ерофеева, Сорокина, Веллера… Я же, начиная с повести «Апофегей» (1989), пытался развивать эротическую тему, оставаясь в рамках приличий. Всегда был против матерщины и физиологизмов в текстах. Уверен, если ты хорошо владеешь словом, то самые, кажется, «непечатные» подробности интимной близости сможешь передать, не впадая в похабщину. Отсылаю к моим романам «Небо падших», «Замыслил я побег…», «Грибной царь», «Гипсовый трубач», «Любовь в эпоху перемен», «Веселая жизнь, или Секс в СССР». Особо рекомендую в этом смысле мой новый роман «Дедушка влюбился»…

— Вы когда пишете, Вы хотите понравиться читателю?

— Нравиться? Не то слово… Нет, скорее, я всегда помню, что написанное мною будут читать люди, и это должно быть им интересно. Причем, людям самого разного интеллектуального и культурного уровня. Занимательность — это вежливость автора. Писатель, забывающий о своих будущих читателях, напоминает мне портного, который шьет для манекенов, пылящихся в чулане, а не для живых людей.

— Василий Павлович Аксёнов мне как-то раз сказал про одного американского писателя: «Он пишет бестселлеры, но их никто не покупает…». Это была, конечно, горькая шутка. Но сейчас действительно идет снижение интереса к печатной книге. Что Вы думаете по этому поводу?

— Василий Павлович сам был в этом смысле не без греха. Но тут многое зависит от того, что считать бестселлером. Когда я возглавлял «Литературную газету», мы регулярно печатали рейтинги продаваемости, пользуясь статистикой, предоставляемой нам сетью «Московского дома книги» (около сорока магазинов), которую возглавляла тогда Надежда Михайлова. Так вот, однажды лауреат премии «Национальный бестселлер» (помните, была такая) поднял скандал: «Этого не может быть, что у меня за год продано всего три книги!» Ему показали отчетность, он был потрясен и умолк, вроде бы, навсегда. Понять, насколько популярны твои книги, довольно легко, если ориентироваться на авторские отчисления от продаж. Бухгалтерию не обманешь! Да и наполняемость залов во время встреч с читателями — тоже хорошее подтверждение востребованности литератора.
Не думаю, что читать стали меньше: есть Интернет, есть электронные версии, а вот покупать книги в магазинах, в самом деле, стали реже. Им трудно конкурировать с интернет-торговлей из-за непосильных налогов. Если бы государство гнобило табачные лавки с таким же усердием, как книжные магазины, то у нас давно бы никто не курил. А читать продолжают…

— Ваши книги — во всех магазинах. Вообще, я считаю, что в нашей стране писателей человек двадцать, не больше. Вы, Виктория Токарева, Виктор Пелевин… Это те писатели, которые пишут добротную прозу и живут литературным трудом… Про авторов детективов я сейчас не говорю. Лет десять назад делал интервью с талантливым и даже популярным Романом Сенчиным, спросил у него: «Вы живете литературным трудом?» Он ответил отрицательно. Можно ли каким-то образом оздоровить литературную ситуацию?

— Для того, чтобы жить на литературные доходы, нужно увлекать читателя, а Сенчин для этого слишком тосклив, хотя и талантлив. Знаете, есть такой тип скучной талантливости, у таких авторов есть свои поклонники, но они обычно немногочисленны. А поправить дела можно. Писателя надо возвращать на телевидение. Но сейчас на ковре в эфире постоянно кувыркаются лишь два брата-акробата — Шаргунов и Прилепин. Маловато… Надо не закрывать, а, наоборот, открывать книжные магазины, наделяя их всяческими льготами и превращая в читательские клубы. А в Москве книжных магазинов стало в десять раз меньше, чем в Париже, например. Иногда я попадаю на премьеры своих пьес в города, где уже нет ни одного книжного магазина. Представляете, театр, а то и два-три, имеется, а книги купить негде. Наконец, напомню: у нас в стране библиотек, подведомственных Минкульту, профсоюзам, военным и т. д., около 80 тысяч. И всем им выделяются очень приличные средства на обновление фондов. На что они чаще всего тратят эти деньги, порой стыдно даже вымолвить! Если правильно сориентировать эти библиотеки и снабдить их адекватными рекомендательными списками авторов, ориентируясь на талант, а не на премию «Большая книга», тиражи достойных литераторов подскочат на порядок, как минимум. А это уже другая жизнь, другой охват читателей, другие заработки…

— Когда была АСПИР, я сказал Юрию Козлову (он тогда там работал): «Передай Сергею Шаргунову мою идею — создайте бесплатную столовую для писателей, и это будет реальная помощь…» Все остальное похоже на бутафорию.

— На те средства, что получала АСПИР от государства, можно было создать сеть бесплатных столовых (с дармовой выпивкой) для писателей по всей стране, но они решили возводить дорогие воздушные замки под красивым названием «резиденции». Власть понаб-людала за ними, подождала, когда же, наконец, АСПИР отважится вымолвить аббревиатуру «СВО», не дождалась и велела разобрать бутафорию за ненадобностью. Вот тогда-то и возник проект обновленного Союза писателей России.

— А что сейчас? Меня удивляет один вопрос: почему власти предержащие не создают новые журналы, новые газеты, не строят новые поселки для писателей, почему не появляются новые литературные передачи? Идет какое-то постоянное перераспределение материальных ценностей. А их и так уже осталось немного. Есть ли вообще шанс у современного писателя быть востребованным в нынешнем обществе?

— Такой шанс появился, но не все так быстро. Восстановить одним махом то, что любовно разрушали три с половиной десятилетия, не так-то просто. Сейчас идет возвращение писателям той собственности, какую еще можно вернуть: ЦДЛ, Дом Ростовых, Художественная литература, Писательская лавка на Кузнецком, Переделкино, Комарово, Коктебель… «Литературная газета», «Москва», «Роман-газета» снова становятся органами Союза писателей, а это уже немало! Остальные, вроде «Нового мира», видимо, хотят дотаций и свободы по методичкам, как при Соросе… С возвращением литераторов на радио и ТВ все не так просто, это очень закрытые структуры, на их программную политику влиять довольно трудно даже госорганам, сам наблюдал, когда там работа. На ТВ очень сильные либеральные колонны. Для наглядности вообразите восьмиколонный фасад Большого театра. Так вот, на ТВ семь из восьми колонн — либеральные. Есть и пятая — русофобская. Но, думаю, учитывая, что во главе СПР теперь помощник президента В. Р. Мединский, и эта задача решаема. Надеюсь, и воссоздание Бюро пропаганды литературы — тоже вопрос времени. Возможно, я слишком оптимистичен, но, поверьте, то, что уже сделано, дает основания для надежд, ведь, вспомните, еще два года назад перспектива таких перемен показалась бы ненаучной фантастикой. Сколько лет говорили о необходимости возвращения писательства в реестр профессий. Без толку. И вот — сделали.

— Вы много работаете для театра, для кино… Что труднее написать — повесть, роман или сценарий, пьесу?

— Все зависит от дарования. Есть чистые прозаики: Лесков… Есть чистые драматурги: Островский, Найденов, Вампилов… Но чаще встречаются авторы, успешно совмещающие эти оба жанра: Чехов, Андреев, Горький, Булгаков, Леонов, Катаев, Рощин… Хорошую пьесу можно написать проще и быстрее, чем хороший роман, но ее гораздо труднее придумать.

— Вы в литературе более 50 лет… Изменился ли читатель за эти годы?

— Изменился. Слой умных, образованных, внимательных читателей, конечно, не исчез, но стал гораздо тоньше. Сильно поубавилось число тех, кто понимает и ценит авторскую работу со словом, получает удовольствие от мастерства. А самовыразиться в искусстве можно только через мастерство, и никак иначе. Массовый читатель стал доверчивее, прощает авторам косноязычие, невежество, легче ведется на совершенно беззастенчивую рекламу и премиальные лохотроны, вроде «Большой книги» и «Ясной Поляны». Но генетика Великого Советского Читателя еще жива в его слабых потомках и последышах. Еще все поправимо, если есть понимание задачи и воля. В конце концов приобщение широких масс к чтению в 20-е годы начиналось с ликбеза. У читающей власти и народ — книгочей…

— Как Вы относитесь к литературной критике? Она, вообще, существует? Или теперь функционируют только пиарщики от литературы?

— Существует, конечно! Сошлюсь хотя бы на сборник «Проклятые критики», выпущенный несколько лет назад издательством «Прометей» и сразу ставший библиографической редкостью. Я написал к нему предисловие «Новое платье отечественной словесности». Беда в другом, честные критики и аналитики давно и целенаправленно оттеснены на обочину литературного процесса. Зачем? А чтобы не мешали. В начале 90-х, когда стало ясно, что основная часть отечественных литераторов не приняла разгром страны под видом реформ, была поставлена политическая задача: сформировать новую литературную реальность, в которой сторонники либерального курса возобладают, а противники превратятся в маргиналов. Были выделены немалые средства. Тогда-то и появились премии, за один сезон делавшие знаменитостями никому не ведомых авторов слабеньких рукописей. Но ведь подковерное решение жюри того же «Букера» надо было подкреплять захлебывающимися рецензиями и восторженными статьями. Так появились высоко оплачиваемые пиарщики на содержании премиальных фондов. Затем эта функция частично перешла к библиоблогерам, заодно продвигающим и обложки, залежавшиеся на издательских складах. Увы, в эту оплачиваемую игру включились даже те, кто при советской власти были критиками в истинном смысле этого слова. Назову хотя бы Льва Аннинского. Почему? А потому что новая реальность лишила критиков честных источников доходов: гонораров за статьи, обзоры, внутренние рецензии, а это были очень приличные заработки. Для примера: в 1982 году у меня в журнале «Литературное обозрение» вышла статья о военной теме в молодой поэзии. Объем — две-три авторского листа. Знаете, сколько я получил за нее? 450 рублей, и это при средней месячной зарплате в стране в 160–170 руб. За внутренние отзывы платили из расчета 10 рублей за каждый авторский лист (24 машинописные страницы) прочитанного и отрецензированного текста. То есть за доказательный анализ романа критик получал на руки рублей триста-четыреста. Это были вполне обеспеченные и потому независимые люди. А теперь? Побирушки… Или активные участники лохотронов. Этим-то и воспользовались…
Да, власти удалось вытеснить и маргинализировать крупных писателей советского времени, быстро создать целую когорту дутых корифеев, значительная часть которой на крутом историческом повороте превратилась в иноагентов и релокантов, но литературному процессу при этом был нанесен тяжелейший удар, ибо без честной, требовательной, полемичной критики не бывает большой словесности. Кто главный на винзаводе? Винодел? Нет. Оценщик качества вина, дегустатор. А таких у нас в сфере словесного творчества единицы, и те на обочине. Не случайно при присуждении в этом году премии «Слово» награду за критику вручать не стали, а отдали деньги с какой-то мутной формулировкой «Литературной газете», являющую собой в критике образец боязливой амбивалентности. Почему? Да потому что платных пиарщиков награждать не за что, все будут смеяться, а честных критиков нельзя, ибо по их оценкам лауреаты «Большой книги» или «Ясной поляны» — по преимуществу графоманы, а то еще и русофобы в придачу. Так и живем… Надеюсь, став органом СПР, ЛГ на совесть отработает премию, данную ей явно авансом…

— Захар Прилепин предложил Президенту создать Литературную премию мирового большинства — в противовес Нобелевке. Как Вы к этой идее относитесь?

— Захар Прилепин обладает уникальным умением сказать в нужное время и в нужном место то, о чем до него давно уже много раз говорили другие, но каждый раз являет это как личное озарение. Талант, ничего не скажешь! О такой премии уже говорено-переговорено. Мы в ЛГ об этом писали еще в году эдак 2005-м… Кстати, получая в прошлом году в Кремле из рук Президента Государственную премию России, я в ответном слове так и сказал, что она для меня, как русского писателя, гораздо важнее, чем любая «нобелевка», давно себя дискредитировавшая. Но тут речь именно о международной премии для зарубежных авторов по аналогии с той, что затеял в кино Никита Михалков, придумав вручать лауреату внушительный якутский алмаз. На мой взгляд, такая премия в области словесности должна называться «Всемирной русской премией имени Достоевского» и сопровождаться вручением лауреату золотого бюста автора «Идиота». Можно учредить три степени, как у Сталинской премии, тогда добавляются еще два бюста — серебряный и бронзовый. Вес статуэтки будет зависеть от щедрости Государства российского. Лично я за неподъемность награды.

— О чем Вы мечтаете?

— О победном мире для России, справедливом распределении национального богатства между моими согражданами и о творческой молодости для себя…