От этих потемневших берегов
Душа уплыть стремится не впервые.
Но все-таки есть связи родовые,
Семейственность глухонемых веков.
Одежды обезумевших царей
В лохмотья превращаются и тлеют.
Лишь бесконечные снега белеют,
И тяжки вздохи северных морей.
И не наполнить прорванные сети,
И роковых вопросов не решить.
Я буду жить. Я просто буду жить,
Так жить, как прежде не жили на свете.

Как за всенощными длинными
Бьет поклоны царь Иван…
Над мехами соболиными
Ектеньи плывут в туман.
Горлинка пустыннолюбная,
Что ты вьешься у плеча?..
Ты боярами загублена,
По тебе горит свеча.
Улетела — не воротится
В наши дебри да мороз.
Помоги мне, богородица,
Укрепи меня, Христос.
Тот сожжен, того повесили,
Этот — на колу издох.
В русской вьюге, в черном месиве
Я не только царь, но бог.
Ах, иконка чудотворная,
Озари мою тоску.
Ах, Настасьюшка покорная,
Для тебя спалю Москву!
Льется, льется служба длинная.
Лики, лики, как во сне.
Что ж ты, горлинка пустынная,
Не ответила ты мне.

Плакал маленький рот в покрывало,
И блестели сухие глаза.
А на сцену из черного зала
Поднималась ночная гроза.
Тьма сгущалась над проклятым троном,
И шептал, и шумел дворец.
И с колечком, когда-то дареным,
Открывался девичий ларец.
Вся нездешняя, вся не отсюда,
Потому и любима была,
Это тихое божие чудо,
Эта ласточка, невидаль, мгла.
Это было и вправду мученье,
А не скука и не каприз.
А потом — все вниз по теченью,
А потом по течению вниз.

Их в пыточных камерах рвали и жгли.
На дыбе висели они по ночам.
Потом их на казнь по ухабам везли.
Они рассмеялись в глаза палачам.
— Московское небо! Ты нас не забудь.
Московские жены! Не плачьте о нас!
Мы твердо свершим предназначенный путь
И молча умрем в предназначенный час.
А царь среди слуг, как огромный осетр
Средь мелких лещей, карасей и плотвы.
Сегодня ликует неистовый Пётр.
Сегодня мятежники будут мертвы.
А те говорят: «Дождались мы утра.
Другой ведь зари не видать никогда!»
Но конь испугался и топчет Петра.
На лобное место упала звезда.
Упала, упала звезда с вышины.
Убийца растоптан. Стрельцы спасены.

Расплывчатою акварелью
Застыл вдали туманный порт.
А я охвачена метелью,
В которой дышит новый Пётр.
Снег укрывает место пусто,
Мечту безумного царя.
Подведена дымами густо,
Горит вечерняя заря.
И с каждым часом город глуше.
Тоска — не приведи господь…
Здесь в муках умирают души
И юной делается плоть.

В недоброе столетье вырос я:
Народ смирен, властители суровы,
И воздух густ, и тяжелы оковы
Слоисто-перистого бытия.
Когда во мне безумье говорит,
Один скривится: «Он листы марает».
Другой добавит: «Рифмами играет».
И ни один не скажет: «Он творит».
А стих приходит, как случайный гость,
Садится у холодного камина,
Считает на Неве сухие льдины
И возле кресла забывает трость.
Все звуки я сумел переплести.
Истощены скорбей и смысла штольни,
И чувствую, что было бы безбольней
Не защищаться, плача, а уйти.
Какую смерть избрать, не все ль равно?
Хочу огромную — хватило б места.
Я слышу пламенный порыв зюйд-веста,
И паруса летят в мое окно.

Он пристально глядел на темный снег
И думал: «Если гибель — так скорее…»
Давно больной, усталый человек,
К тому ж поэт, нахлебник у Психеи.
Он думал: «Даром я в стихи облек
Извечный шум невнятицы влюбленной…»
Звезда горела. Трясся хохолок
На голове, по-птичьи наклоненной.
Он взял перо и отложил перо.
Кому теперь нужны признанья эти?
Старо. Старо. Старо. Старо. Старо.
Скорбь смертника старей всего на свете.
Как много в мире дорогих могил!
Некрополь до Урала протянулся.
Звезда горела из последних сил.
Он лег в постель и тихо улыбнулся.

Еще дремотой было все объято,
Неслышно плыли льдины по реке,
Еще играли улицы-котята
В замоскворецком тающем снежке,
А мне уж было ясно: жизнь пропала,
Никто, никто ее не перенес.
Я так любила самое начало
Стихов и песен, музыки и слез.
Поэты восемнадцатого века
Мое оттачивали ремесло
И были, как друзья, привычны… Эка
Куда тебя мечтою занесло!
Теперь у нас что миг — то перемены
И яростной толпы голодный вой.
И никого суровая Камена
В мой дом не пустит, словно часовой.

Вот мы и попались, друг мой милый,
Онемели, проще говоря.
Долго наши песни разносила
Над землей тревожная заря.
А теперь так тихо в зимнем небе,
Снег нетронутый везде.
Муза! Ты теперь на черном хлебе
И прозрачной ледяной воде.
Нас не усладят видений хоры,
Медь не грянет в тишине ночной,
И у нас потянутся раздоры
Заключенных в камере одной.
Нрав мой, Муза, ветреный и кроткий,
Скоро позабудешь ты сама.
На окне, действительно, решетки.
— Это что?! Тюрьма?! Тюрьма?!
Как тебе ответить? Только сосны,
Только снег мерцающий у нас…
Мне глядеть на мертвый мир несносно…
А уж Музе — хуже во сто раз.

Кто бы в ночь такую спать улегся?
Это ночь для мыслей, для стихов.
Пётр еще от бога не отрекся,
И еще не слышно петухов.
Догорает с желтым воском плошка.
Я сижу, не опуская век.
Под луной мерцает у окошка
Радужный и маслянистый снег.
Все на свете сказано и спето,
Но спокойно за стило берусь.
Знаю я — ни одного поэта
На молчанье не осудит Русь.

Пахнет медом, повиликой.
Все готовится ко сну.
Со свирелью нежной, дикой
Я иду в свою страну.
А земля кругом такая,
Что не рассказать никак.
Голубея и моргая,
Пьет она вечерний мрак.
Алым залита рябина,
И в кистях — сырая дрожь.
Прозерпина, Прозерпина,
Ты куда меня влечешь?
С мыслями не дашь собраться,
Вечно путаешь следы…
Я хочу включиться в братство
Трав, деревьев и воды.
Чтоб не быть ненужной в мире,
Чтобы не сойти с ума,
Чтоб душа, раскрывшись шире,
Стала музыкой сама.

Не жалея вовсе друг о друге,
Разойдемся мы.
Я люблю тревожный шепот вьюги,
Царский лед моей зимы.
Я люблю заплаканные звезды,
Бледный небосклон.
А еще — оставленные гнезда,
И туман, и сон.
Я хочу уменьшиться, смягчиться,
Придержать свой стих.
В общем, жить как флейта или птица,
Но не лучше их.

Ко мне судьба была сурова.
Как подкатило к тридцати —
Измучила, лишила крова.
Мне оставалось лишь уйти.
И вот бреду зарей тревожной
В просторах розовых полей.
Тяжел, тяжел мешок дорожный.
Но крылья — вдвое тяжелей.

Под трепетным покровом ночи
Хочу найти покой себе
И что-то в собственной судьбе
Открыть, печалясь и пророча.
Но нет — грядущее молчит,
Как эти звезды, безмятежно.
А встреча с ним все ж неизбежна,
И оттого душа болит.

Я расскажу, как я люблю,
Но птицы в небе не услышат.
Вода в озерах еле дышит.
Давно уж дело к февралю.
Я расскажу тебе про то,
Как я жила и умирала,
И как судьбой моей играла
Психея, бабочка, ничто.
Луну закрыло облаками,
А в детской огонек горит…
Темно, и страшно, и хрустит
Листва со снегом под ногами.

Когда окончится дорога,
Когда закружится метель,
Я в ледяное сердце бога
Опущен буду, как в купель.
А на земле зажгут лампады,
Разложат грубые цветы.
Душа, не улетай, не надо!
Ну что же ты, ну что же ты…

Когда Господь забудет наши лица,
Слова, дела и судьбы, вот тогда
В глухом колодце неба отразится
Настоянная лунная вода.
Мы страшно мстим за прожитые годы,
Коль смерть нас вовремя не приберет,
И в нежном слабоумии природы,
В зеленом прахе ласточка умрет.
Мы не такие, вовсе не такие —
В одежде покаяния до пят.
В нас веет дух, сражаются стихии,
И лепестки вечерних роз летят.
Мы все доводим до черты последней,
Все постигаем, обо всем скорбим
И на цветущих травах ночью летней
Закидываем голову и спим.
Но дальних арф точнейшая наука
Живую плоть оковывает льдом,
И девочка, пришедшая до звука,
К испуганной груди приложит руку,
И вместе мы войдем в небесный дом.

Снега погасли. День ушел.
Мерцают в колбочке чернила.
Звезда на неметеный пол
Две-три слезинки уронила.
А по ту сторону труда
И книг в чудовищном развале
Такая же горит звезда,
И женщина живет в печали.
Она обходит темный дом
И повторяет: «Где ж ты?.. Где ж ты?..»
А я оставил «на потом»
Ее любовь, свои надежды
И вновь приникнуть к ней готов
В порыве нежности нетленной
Лишь по ту сторону стихов,
Как по ту сторону Вселенной.

Я снег своим дыханием расплавлю
И оглянусь на прожитые дни.
О господи! Я все еще исправлю,
Лишь только ты, святой, повремени.
Я все грехи смирением покрою,
Паду, о снисхождении моля,
В тот час, когда предстанет пред тобою
В весеннем черном рубище земля.
Горят мои застывшие ладони,
Но знаю, в сердце радость зазвенит,
Едва журавль на светлом небосклоне
Меня крестом широким осенит.

Мы скорой смерти не искали.
Она явилась в полной мере:
Луна в отравленном бокале —
Месть изнемогшего Сальери.
Он звуков черствых власяницу
Носил страдая, но с терпеньем.
А Моцарт приласкал синицу
И стал творцом, а не твореньем.
Зачем движенье душ порочных
Теперь зовут сальерианством?!
Кто ведал больше мук полночных,
Служа искусству с постоянством!
И сколько ж горького позора
Упало на худые плечи…
Не пропадешь ты, дар Изоры.
А Моцарту, ей-богу, легче