"Зинзивер" № 4 (154), 2026.

Евгений КАМИНСКИЙ
Поэт, прозаик. Родился в 1957 году в Ленинграде. Автор одиннадцати поэтических книг и около двухсот публикаций, в том числе в журналах: «Дружба народов», «Звезда», «Урал», «Волга», «Юность», «Нева», «Аврора», «Октябрь», «День и ночь», «Дети Ра», «Зинзивер», «Крещатик», «Плавучий мост», «Северная Аврора», «Петербург», «Южное сияние», «LiteraruS» (Хельсинки), «Литературная учеба» и др., в альманахах «Поэзия», «День поэзии», «Истоки», «Подвиг», «URBI», «Невский Альманах», «Васильевский остров», «Царское село», «Век XXI» и др., а также в различных коллективных сборниках. Участник многих поэтических антологий, в частности, «Строфы ХХ века» (М.,1999). Лауреат нескольких литературных премий: журнала «Нева» за лучшую поэтическую публикацию 2021 года, Фестиваля гражданской поэзии в Ярославле 2021 г., Четвертого международного литературного тургеневского фестиваля «Бежин луг» — 2021 (победитель в номинации поэзия). Живет в Санкт-Петербурге.

В ПОЛНОЙ МЕРЕ

* * *

Ощущение праздника сгинуло
и оставило привкус беды.
Ни фиалка, ни ландыш, ни примула
не счастливей простой лебеды.

Все пред Богом равны? Что за новости:
и прекрасный, как бог, и простой —
все из божьего сделаны полностью,
и важны все для Бога? Постой,

красота не равняется ужасу,
и уродство едва ли к лицу
всем, кто жить на земле удосужился,
даже пьянице и простецу.

Иль все то в нас, что к высшему тянется,
чтоб вцепиться там в истины нить,
не важней Богу жалкого пьяницы,
что привык во всем Бога винить?

И все мы — Божье только пристанище,
и о каждом терзается Бог,
то врачующий сердце, то ранящий,
что богами нас сделать не смог?

* * *

Всю зиму зайцем бегал от зимы,
прижав то нос, то ухо рукавицей.
Из тех, что с юга не завезены,
лишь трус последний наших зим боится.

И вот как трус я прятался от стуж,
как псих, светя глазами изо мрака,
мол, плохо мне, холодному, к тому ж
голодному до солнца, как собака.

А должен был с улыбкой до ушей,
(на это «должен» о, как негодую),
когда метет и гонит снег взашей,
тут превращаться в бабу снеговую.

Обязан был, к проспекту семеня,
тут леденеть со всеми заедино,
чтобы к весне грядущей от меня
осталась лишь бесчувственная льдина.

Как мог я в детстве так любить ее,
чтоб рваться к ней в любой мороз за двери?!
Иль не определяло бытие
тогда еще сознанье в полной мере?

Хотя, признаться, только в те года,
в треухой шапке, шумный неумеха,
я счастлив был. А это в нас, когда
ни тьма, ни холод жизни не помеха.

* * *

Солнцы, стеклярус, чернилы,
стан, облаченный в парчу…
Как мне слова эти милы,
как я кричать их хочу!

Пусть и чужды, и нелепы
ныне их смыслы и стать
всем, кому пареной репы
проще хотелось бы стать.

В прошлом кураж и охота.
Нынче ж напьешься «чернил»^* —
и ничего не охота,
кроме как бросится в Нил.

Тепленьким из дому выйдешь:
небо черно от ворон.
Страшное что-то на идиш
гаркнет вороний барон.

Страшно? А вот и не страшно.
Пусть даже сникшей душе
жизнь эта больше — не брашно,
а прозябанья клише.

Пусть ты давно не в Армани,
черный с похмелья, как ночь,
были б в душе, как в кармане —
солнцы, чернилы и проч.

___________________________________________
* Чернила — дешевый портвейн. — Прим. автора.

* * *

Все думаю, что вот весна нагрянет —
и двину в парк за домом вековой,
где жизнь пока что, ужаса на грани,
мертвее глыбы льда, хоть волком вой.

И в парке, там, где лезет пар из почвы,
и червяки, оттаяв, кольца вьют,
где заодно с воронами не прочь вы
до вечера вкушать его уют,

на лавку рухну рядом со старухой,
копеечной, размякнув, как пломбир,
и Лазарь воскрешенный, вислоухий,
опять вольюсь в залитый солнцем мир.

Чтоб слушать час старушьи небылицы.
Ну не переть же поперек рожна?!
Как сладко человеку вновь родиться,
не ведая, что жизнь, как смерть, страшна.

* * *

А ведь придется терпеть всех, кто взвоет навзрыд.
Мертвым прикинувшись, слушать уныло трюизмы
тех, что пришли убедиться, что — все, ты зарыт,
в души их взгляд уперев без следа укоризны.

Страшно подумать: жизнь кончится и ни за что
больше не будет в таком превосходном формате,
где ты кривой, но игристый, почти, как Шато,
мог зазвучать и — чудесно, как скрипка Амати.

А ведь придется, сжав губы, сойти с корабля,
но не на остров какой-то, а в бездну морскую.
Ах, этот ужас со всяким случается для
счастья узнать благодать ты профукал какую.

Ну и начнется: дознание, следствие, суд…
Тут умереть бы, да умер ты.
Внутрь себя глядя,
вспомнишь некстати, как «черное солнце несут»…
Если уж он не избегнул, то где тебе, дядя?!

* * *

Так что там, куда все придем,
кто — сразу и вдруг, кто — в рассрочку,
где сложный к простому сведен,
и множество сходится в точку?

Где вся наша правда, вся ложь
в такой узел стянуты туго,
что лишь разрубив, и поймешь,
что будет там, взвыв от испуга.

И факт этот крепче тенет
вас держит на грани, пугая,
но главное то, что гнетет —
за этой не будет другая.

Будь Римского Папы святей,
но там, за чертой, уж не будет
ни троп потайных, ни путей —
всего, что волнует и будит…

Как мертвый песок там года.
И сам ты рыдаешь в гордыне,
пытаясь постичь «никогда»,
что будет навеки отныне.

* * *

Туда отсюда ох не хочется.
Там ждет совсем иная публика.
Здесь у тебя хоть имя-отчество,
а там ты будешь дыркой бублика.

Но кто тебя здесь будет спрашивать?
Возьмут за шиворот и вышвырнут.
Там нет ни вашего, ни нашего,
и всяк душой наружу вывернут.

Вот что скрипит во мне, как мельница,
трезвит, как душ холодный пьяницу:
там воля вольная отменится
и жизнь тюремная потянется.

Что из того, что здесь ты — уникум?
Там, что лишь в сердце, то и значимо.
На ноль помноженному умнику
там жизни сверх не предназначено.

Туда отсюда ох не надо бы!
Но кто тебя здесь спросит ражего,
когда сойдутся силы адовы
тебя туда отправить заживо?!

* * *

Без варежек, шапки-ушанки,
в пальтишке на рыбьем меху
лежал он ничком у Фонтанки,
полвека отдавший стиху.

Не будни ль поэта убили,
когда он вонзал в них свой стих?
Конечно, в нем вскрылись промилле
посмертно. А как же без них?!

Поэт ведь такое устройство,
суть коего вам не видна,
и жить для поэта — геройство.
А где его взять без вина?

Как жил он? Долги, неустойки,
за стенкой — абрек Автандил…
Боюсь, не ходил он вдоль Мойки —
на Чёрную речку ходил.

Неверные ноги-ходули,
возвышенных дум материал…
Искал там дантесовой пули
и смерть на себя примерял.

Но что у Фонтанки поэту
казалось бы делать, когда
та мало похожа на Лету —
не так уж черна в ней вода?

Но смерть его здесь — не осечка,
как мнится поэтам иным:
Лишь Пушкину — Чёрная речка.
Фонтанка же — всем остальным.

* * *

Здесь Второе пришествие чуя,
а вот ног уж не чуя как раз,
побледнев, «Караул!» не кричу я,
не пытаюсь сбежать на Кавказ.

Как для слуха сие неприятно:
Страшный суд это время, когда
открываются черные пятна
в светлых душах, не знавших стыда.

Это самое важное в пьесе
под названием «жизнь дурака»,
где в глаза хвастуну и повесе
ангел вдруг изрекает: «Рака!».

И не ради высокого мщенья
он души человечьей кристалл
отправляет в огонь очищенья,
но чтоб заново тот заблистал.

Лишь затем и наносит увечье,
глядя хмуро, как сводит на нет
жар гудящий в нем все человечье,
оставляя один только свет.

* * *

Смерть, раскинув объятия, ждет
здесь уставшего жить дуралея.
Береженого Бог бережет —
как молитву держу в голове я.

Тороплюсь, ражих толп сторонясь,
жизней их не прельщаясь эрзацем.
У меня с жизнью подлинной связь,
и любовь, если честно признаться…

Чтоб довольным быть жизнью вполне,
не нужны мне ни сваха, ни сводня.
Жизнь, как женщина, кажется мне,
обожает меня и сегодня.

Я, признаться, достаточно стар,
чтоб любить ее всякой, однако,
всю ее принимаю как дар,
ей готовый служить, как собака.

Лишь бы только несла, как волна,
и о брег не боясь вдруг разбиться,
старика обнимала она,
словно юношу — светская львица.

* * *

Ничего от тебя не останется,
говорит мне жена озабоченно,
не получит небесного пьяница —
в ком нет чести и совесть просрочена.

Ждет гульбы лишь душа в нем широкая.
Но не пить же всю ночь ее наняли?!
Нет, кто не жил, вздыхая да охая,
тот посмертно не числится на небе.

Сирым нам, не Анталия с Ниццею,
что не могут, конечно, не нравится,
а вериги нужней с власяницею,
чтоб на тот свет за счастьем отправиться.

Потому что лишь там нам откроется
и как истина каждому явится:
легкость, радость, свобода — та троица,
здесь к которой так тянется пьяница.

* * *

Сырнику

Все, что было важно, — никому не нужно.
Все, что было нужно, — поздно получать.
Тщетное одно лишь силится натужно
в сердце вам поставить радости печать.

Важное для жизни с нужным — это враки.
Ничего не нужно сверх того, что есть.
Может, кроме рядом дрыхнущей собаки,
жизнь отдать вас ради для которой честь.

Вам с такой собакой быть не нужно важным.
Вы всего нужнее для нее такой —
даже в самом старом драповом винтажном,
даже потерявший веру и покой.

Так в глаза вам глянет — даже сердцу больно,
морду вдруг положит так вам на ладонь,
что любовь Христова вспомнится невольно —
та, когда за друга друг идет в огонь.

* * *

Страницу дописал. Ну, вот теперь
кому-то, может быть, и пригодится
история падений и потерь
прикинувшейся зверем райской птицы,

рассказ о плотской радости простой
того, кому, грозя судьбой иною,
вручало время власть над высотой,
а он все прятал крылья за спиною.

Кто, оставляя небо на потом,
то жаждал лишь, что зримо и дебело,
став заедино с гадом и скотом,
которым до небесного нет дела.

Чью летопись открывши, бросят в стол
поклонники фастфуда и эрзаца…
...Но кто лишь выбрал меньшее из зол —
быть зверем и от крыльев отказаться.

* * *

Иного замеса —
не крови, но грез,
по виду — повеса,
по сути — всерьез

сын этого века,
стенающий, как
приехавший грека,
которого рак…

Кого тут и греки,
и римляне, но
который навеки
ни с кем заодно.

Не ждал кто почета,
кто был не в чести
и важное что-то
смел в сердце нести,

в ком скрыто такое,
что только прими —
и нет вам покоя
в Клину ли, в Перми…

В ком грезы завесу
слегка приоткрой —
и вот вам повеса
ранимый такой,

такой нелюбимый,
такой неземной,
гонимый, галимый…
Нет, духом иной.

* * *

Пустые повсюду слова,
высокие все разобрали.
И облик важнее морали,
и правды нужнее молва

всем тем, кто играет в слова
и жить не гнушается этим.
Кому лишь бы сласти, как детям,
без спросу таскать со стола.

О низком, постыдном, пустом —
их звонко поющая лира
для страх позабывшего мира
как мясо Великим постом.

На них бы — реалий ушат,
чтоб в разум вошли! Хлопнув дверью,
сердец своих музыку зверю
со сцены доверить спешат.

Как будто важнее мясца
для зверя их личное скерцо,
как будто у зверя есть сердце,
и он не пожрет их сердца.

* * *

Молодость, как птица, вырвется из рук…
Прекрати яриться, звать ее, мой друг.
Я вот не тоскую. Сам порвал с ней связь.
Хлопотно такую сдерживать, ярясь.

Жанне вдоль аллеи клясться: ай лав ю,
чтоб потом, болея, клясть судьбу свою?!
В ум входи скорее — ставь на Жанне крест,
или гонорея жизнь твою изъест.

Будет только хуже… Пусть уж лучше грипп,
если вымок в луже или в жижу влип.
Кто всю жизнь — про Жанну, долго не живет.
Надевай пижаму, распускай живот,

раскрывай газету, мудрости клеврет,
в жизнь влюбленный эту, где той птицы нет.
Вот и отболело то, что так несло.
Пусто и дебело… Все, суши весло.

* * *

Господин Ньютон Исаак в жизни женщин не имел,
хоть всегда носил в трусах инструмент для этих дел.

Господин Исаак Ньютон для науки жил одной,
потому ночной притон обходил он стороной.

Не откроешь физ. закон, если с девой в брак вступил,
где она, хоть не дракон, ест тебя по мере сил.

Право, тут не до наук, если злей, чем паразит,
красоты ее паук выпить жизнь твою грозит.

Нет, не ради райских крыл — ради строгих эвольвент,
он себя на ключ закрыл и забыл про инструмент.

Потому-то, может быть, и открыл законы те,
без которых всем нам выть, чертыхаясь в темноте.