— Сергей, я рад, что мы продолжаем с тобой наше интервью. Надеюсь, что в скором времени мы подготовим книгу наших бесед. Уверен, что это будет интересно любителям поэзии.
Я проанализировал твои подборки за последние двадцать с лишним лет — именно столько я печатаю тебя в своих журналах — и обнаружил, что твой излюбленный стихотворный размер (метр) — это ямб. Это сознательная позиция или так получается интуитивно? Почему ямб?

— Никогда не озадачивался анализом собственных метрических предпочтений… Как правило предварительно не определяю, как именно ритмически оформится будущее сочинение. Наверное, дело в том, что я ценю такое качество поэтического высказывания как органичность. А четырехстопный ямб, на мой взгляд, самый естественный для русской поэтической речи метр. Не припомню поэта, работавшего в силлабо-тонике, который чурался бы этого стихотворного размера. Разумеется, всем памятно «Четырехстопный ямб мне надоел: им пишет всякий…». Но «Домик в Коломне» в творческом наследии поэта мирно уживется с написанными ямбом «Евгением Онегиным», «Медным всадником» и многим-многим другим… Ямб — это изначально интонационно нейтральный, но эмоционально чрезвычайно пластичный размер, позволяющий передать широчайшую палитру переживаний. Это сродни невзрачному актеру, внешность которого не довлеет над творческими установками, а помогает в полной мере перевоплощаться в диаметрально противоположные персонажи…
Любимый мной Юрий Левитанский — в литинститутские времена бравший меня в свой творческий семинар, но не сложилось — мечтал вослед «Книге о русской рифме» своего друга Давида Самойлова написать «Книгу о русском ритме». А в своих заметках, озаглавленных уже упомянутой первой строкой иронической пушкинской поэмы, он сетовал на невнимание стихотворцев к ритмическому разнообразию и назвал это не следованием традиции, а нежеланием преодолеть инерцию… Но если ритмическое разнообразие принять в стихотворчестве за самоцель, вряд ли это будет способствовать творческим прорывам…

— Ты никогда не пробовал писать верлибры? Как ты вообще относишься к верлибру?

— У меня есть «точечные» опыты. Возможно, случится и более интенсивно работать на этом поле. Но к этому нужно придти, а не механически поставить задачу… Верлибр — вещь заманчивая и коварная. И настоящие удачи в работе с интонационным стихом — редкость. Может быть, в том числе и поэтому он не занял в русской поэзии того места, какое обрел во многих иных литературах… Хотя есть значительные авторы-верлибристы в нашей словесности и нынче. Вячеслав Куприянов тот же… Но, конечно, определяющим является язык, на котором пишется сочинение. А русскому стиху соприроден метр, и прежде всего — четырехстопный ямб…

— А визуальной поэзией никогда не пробовал заниматься?

— Нет. В слове и так все уже есть — и изобразительный ряд, и музыка, и многое-многое другое… Может быть, потому не слишком млею и от бардовской песни. Разве что ностальгия нет-нет да и зашевелится… Дополнительные выразительные инструменты зачастую просто губят организм стихотворения — как добавленный сахар поджелудочную железу… Конечно, любопытно порой посмотреть работы того или иного автора и в этой ипостаси. Андрея Вознесенского, к примеру… Но разве здесь он достиг высот, на которые прежде удалось выйти традиционными вербальными средствами? И эта разница в художественном значении разновекторных творческих усилий характерна для большинства пробующих себя на территории визуальной поэзии.

— Как у тебя начинается работа над стихотворением? Что служит импульсом?..

— С чем имеет дело читатель, знакомясь со стихотворением? Это сочлененные в определенной последовательности слова. И уже через них читающий ощущает настроение, оценивает образы, откликается ритму, ловит смысловые послания… Именно сочленение слов — основа всего прочего. Поэтому неудивительно, что все начинается со случайно пришедших словосочетания, фразы, идиомы… Наверное, слово «случайно» — лукавство… Ведь ты ждешь этого прихода. Но еще большее лукавство — уверять себя, что и сам, по собственному хотению можешь его организовать…
Как пишутся стихи? Либо быстро — не скажу, что мгновенно, либо очень медленно. В первом случае ты получаешь некую едва успевшую оформиться субстанцию. И нужно успеть подправить какие-то частности, пока она не затвердела. А во втором — да простит меня Микеланджело — ты поистине работаешь с камнем и пытаешься удалить все лишнее. Причем материал можно легко испортить. И тогда придется начинать заново… Средняя скорость сочинительства мне недоступна. Хотя можно предположить, что она и весьма, как ныне говорят, эффективна.
Каждое новое сочинение — это отдельный, живущий по своему уставу монастырь. Он косо поглядывает на соседей — то бишь, предыдущие вирши. И вовсе не стремится в чем-то на них походить. Оттого мои стихи могут показаться разнородными. Но если выбирать между авторской узнаваемостью и уникальностью каждого конкретного текста, то я без колебаний предпочту второе.

— Иногда твои стихи напоминают мне поток сознания. И смысл прячется в метафоре. Но смысл всегда есть. Юрий Казарин пишет в своем замечательном романе «Немтырь», который недавно вышел в Издательстве Евгения Степанова, а до этого печатался в журнале «Дети Ра», что поэзия — овеществленная музыка. Согласен? Значит, и поэтическая музыка имеет какой-то смысл?

— Я бы сказал, что это важнейшая составляющая смысла. Вне «поэтической музыки» стихотворение перестает существовать и его написание становится бессмысленным. Это то, что позволяет стихотворению полноправно бытийствовать, оказывать воздействие, функционировать… Уместно, наверное, вспомнить суждение об этой субстанции — «поэтичности», как формулировал автор — Романа Якобсона: «…содержание понятия "поэзия" неустойчиво и исторически обусловлено, но поэтическая функция, поэтичность, как всегда подчеркивали "формалисты", является ее элементом sui generis, элементом, который нельзя механически свести к другим элементам. Этот элемент можно обнаружить и выделить, как, например, обнаружены и выделены формальные средства в кубистических картинах, — однако это особый случай, случай, который с точки зрения диалектики искусства имеет свой raison d´etre, но все же представляет собой исключение. По большей мере поэтичность входит в сложную структуру лишь как ее составная часть, которая тем не менее преображает все остальные элементы и в значительной степени определяет характер целого. Точно так же растительное масло не подают в качестве особого блюда, но это и не случайная приправа, не механический элемент, оно меняет вкус всей еды, и порой его роль столь значительна, что рыба теряет свое первоначальное родовое название и ее называют просто рыбой в масле. Если в произведении словесного искусства поэтичность, поэтическая функция обретает определяющее значение, мы говорим о поэзии. Но в чем проявляется поэтичность? В том, что слово ощущается как слово, а отнюдь не как простая презентация названного предмета или как взрыв эмоций. В том, что слова и их строение, их значение, их внешняя и внутренняя форма не представляют собой некоего нейтрального указания на действительность, а приобретают собственные вес и ценность».

— Виктор Соснора как-то сказал, что он пишет не стихи, а книги стихов. А ты? Твоя единица измерения в данном случае что? Стихотворение? Стихотворения? Книга? Строка?

— Многие мои поэтические сборники — и ты это прекрасно знаешь, поскольку был их издателем — имеют подзаголовок «книга стихов». И в этом есть своя художественная логика. У каждой из книг своя определенная архитектоника, внутренний нелинейный сюжет, собственная эмоциональная аура… Но когда пишу, я сочиняю именно стихотворение. Именно оно для меня является самодостаточной нерасчленимой поэтической единицей. А удачной строкой, изъятой из контекста, можно порой залюбоваться, но это не делает ее полноценным самостоятельным художественным произведением…

— Татьяна Бек мне говорила, что ее заводят чужие стихи. И, прочитав чье-то хорошее стихотворение, она тоже хочет творить… У меня тоже так бывает. А у тебя?

— Так, наверное, и должно быть. Художественно состоявшиеся вещи не могут не окрылять имеющего поэтический слух читателя-сочинителя… Это прямое напоминание о том, что простор для реализации своих авторских возможностей и амбиций не исчерпан. Это едва ли не лучшее побуждение к созидательному действию… И здесь нет никакого оттенка зависти — только стремление умножить радость творческого успеха.

— Ты знаком с современной молодой поэзией? Есть какие-то имена, которые тебя радуют?

— Целенаправленно за публикациями молодых авторов следить не получается. Но при возможности читаю, конечно… И многое кажется интересным, доставляет удовольствие. Василий Нацентов, Павел Пономарёв, Дмитрий Ларионов, Степан Султанов, Мирослава Бессонова, Марина Марьяшина, Варвара Заборцева, Яна Цыганкова… Конечно, я пропускаю многое и многих… Но что поделать? Жизнь спрессована… Вообще я не большой любитель разделять поэзию на «молодую», «среднего возраста» и так далее. Значение паспортных данных преувеличено. Есть и зрелые двадцатилетние мастера, и восьмидесятилетние начинающие… Количество прожитых лет — в этом плане не предмет первостепенной важности.

— Зачем в современном мире поэзия?

— Мне видится, что в формулировке вопроса было бы уместнее употребить не отсылающее к причинам и мотивам «зачем», а устремленное в будущее и ориентированное на результат «для чего». Для того, чтобы поэтические вибрации поддерживали электрические потенциалы многих и многих сердец — как бы пафосно при всем прямом медицинском значении слов это ни звучало… Это вопрос не только духовного, но и физического выживания. И будучи субстанцией, не столь подверженной коррозии, как многие другие вещи, поэзия обнаруживает редкую ценность. В отсутствии безальтернативной зависимости от времени кроется возможность видеть в ней в том числе и своеобразное мерило многих, часто и внелитературных явлений …А когда понимаешь, что иное измерение по-прежнему внутри нас, тогда и мир неизбежно видится иным. Другими словами — есть вещи, способные своим упорным присутствием изменять суровую расстановку нынешних, казалось бы безнадежно далеких от Геликона звезд…