Александр Давыдов — заслуженный солист и маэстро писательской филармонии, участвовавший в нескольких важных издательских предприятиях нашего времени. В обоих качествах — как некий Янус — он дебютировал еще в сборнике «Вести» — пионерский проект эпохи перестройки — с повестью «Сто дней». То был 1989 год. С тех пор увидели свет восемь томиков его прозы и книги переводов, в частности, «Французская поэзия от романтиков до постмодернистов» (2008), не считая множества публикаций в толстых журналах. Надобно упомянуть и «Новый Метафизис» — творческое объединение поэтов и писателей (с участием одного художника и одного композитора), и одноименный сборник, обнародованный издательством НЛО в 2012 г. Его основоположники — писатели А. Давыдов, А. Иличевский и поэт А. Тавров. (Жаль, А. Парщиков не дожил. Он бы уж точно стал тетрархом). И тут вполне закономерно вспоминаются английские поэты-метафизики во главе с Дж. Донном. А еще — last, but not least! — он с 1991 года издает ставший уже легендарным журнал «Комментарии» (Британская энциклопедия в свое время поместила его в тройку лучших толстых журналов на русском языке). Подобный «послужной список» в наше время — выдающееся достижение для писателя (более обширная библиография разве что у беллетристистов), — почти готовое собрание сочинений, если присовокупить эссеистику. И вот еще один образец поистине изящной словесности.
В данной книге — четыре текста, образующих своего рода повествовательную секвенцию, не зря ж увенчанную кодой: 1) Обнаженная душа 2) Янус-2 3)Поэма в 16-ти бифуркациях 4) Исповедь любимого пасынка века. Кода. Структурирующий принцип здесь, действительно, музыкальный, не по Шопену, а в духе Шопенгауэра, ибо сущность этой словесности — музыка. Вот что свидетельствует А. Давыдов в краткой прелюдии: «Здесь безусловно ощущается попытка посредством слов создать нечто вроде музыкального сочинения, возможно, симфонии. Отнюдь не звукописью, а самим построением с его лейтмотивами, повторами, перекличкой тем». И еще немаловажно, что «белковый автор» (из словаря эволюцию машинам проигравших шахматистов) и его креативный представитель в тексте не одно лицо, но, если угодно, единосущная двоица. Эта словесность трудна, ибо взыскательна: созданная для читателя, ненавязчиво требует встречного усилия к сотворчеству: монологи по сути своей диалогичны.
Открывает книгу общая экспозиция: вид города из западного окна, окна смерти. Там догорает парадигматический закат, так как запад в христианской гимнографии — это образ богооставленности, ибо Богочеловек Христос именуется Солнцем Правды, Свышним Востоком (майринковские коннотации оставляю специалистам).
А затем протагонист предпринимает «экстракорпоральный» опыт — выходит из тела: «Напомню, что прижизненное разлучение души и тела случай, хотя и редкий, но не сказать, что уникальный […] Однако в своем эксперименте я вовсе не намеревался прибегнуть к обряду, уже известному или самоизобретенному. К чему? Литература (а я верю в существование некой литеросферы, где она пребывает в своей очень даже настойчивой реальности) уже бессчетно разлучала душу с телом, лишь мановением пера […] Таким образом я начал уже давно осваивать опыт бестелесности, его оттискивая на бумажных листах». Отметим это свидетельство: литература, сиречь, — pas par Verlaine — изящная словесность по природе своей не утилитарна, ее республика — не от мира сего…
А потом душа, уже окончательно расставшись с телом, взмыла над городом и, в сопровождении Ангела Хранителя, совершает исход из эмпирической действительности — в эмпиреи, восходя по лестнице — как бы разбитого на фазы — внутреннего становления в истинную жизнь, ради чего, собственно, он и развоплотился. Но, достигнув нижнего неба, духовный летчик вдруг осознал свою еще неготовность к небесной жизни и, вновь оказавшись в точке исхода, у западного окна, сподобился принять от АХ перо из его оперения — благословение к творчеству. Заметим, именно смирение отличает истинного боголюбца от самозванного духобора.
Вкратце рассмотрим и другие три повести. Естественным образом разрешению души предшествует концевая стадия метаморфозы человека, причем аномальная: в следующем тексте исследуется феномен старческой бицефалии. Tumor humanoid, второе название повести Янус-2 — новообразование, медицине еще неведомое, «проклюнувшееся на затылке мятое младенческое личико». В итоге двуглавый повествователь, претерпев перепетии сюжета, на свой лад сбылся в вечность. В финале мы видим его выкатывающим солнце из ангара на дневную траекторию. Апофеоз Януса.
Третья часть — «Поэма в 16-ти бифуркациях или, проще сказать, развилках». Этот текст описывает опыт добровольной — философической — самоизоляции и, таким образом, прообразует реальные события недавней/сверхновой истории: правда, автор оговаривает в послесловии, что предполагал не пандемию, а гражданскую смуту. Это по существу учебник одиночного умозаключения. Городская квартира, где затворился мыслитель-улитка, представляет собой довольно герметичную раковину, куда иные белковые существа не вхожи. Он переживает кризис веры и самоидентичности. И он бежит, однако, не от себя, как все, а устремился к себе, ради истинного самопознания, в коем — залог Богообщения и Богопознания. Следовательно, «гермит» занят самым важным и насущным для человека деланием, пусть даже весь мир трубит и сиренит обратное.
Замыкает словесную симфонию вполне лирическая кода. И это не просто портрет художника в детстве. Это подлинный первоисточник его творчества, камертон, каким поверяется достоверность последующих высказываний. Это начало, поставленное в конец. «В комнату вошла мама, и я разом ощутил ее как самое родное существо». И лишь тот, кто потерял маму, это негромкое откровение расслышит.
Почему же исповедь? По сути, это искреннее поведание автора о своем раннем становлении, но и покаяние ему присуще как сокровенная правда. И оно свидетельствуется такими вот негромкими confessiones: «А пока не буду сетовать, что дар Божий будто б неполноценен, и такого-то вряд ли заслуживаю». И это как раз непритворное смирение, чуждающееся громких слов.
Давыдовские нотописи подчас называют эзотерическими, но, как думаю, это неверно. Перед нами духовная песнь, а присутствующие в тексте сложные образы, символы, медитативная сосредоточенность порождены, не побоюсь сказать, сокровенной молитвою, освящающей словесные гармонии.
А. Давыдов писал, что не апеллирует к закрытым контекстам. Иными словами, в его писаниях нет тайнописи, свойственной эзотерическому знанию. Да, по отношению к нашей четырехмерной реальности его мистические опыты можно бы окрестить трансцендентальным — или опять-таки метафизическим — реализмом, с тою оговоркой, что «мистический» и «эзотерический» не синонимы, а зачастую антонимы по знаку, потому что эзотеризм как таковой, увы, укоренен в оккультной сфере. Попросту говоря, в его текстах нет ничего зловещего. Его творения продукт истинного любомудрия, каковым прп. Иоанн Дамаскин именовал любовь к Богу, поскольку Бог есть истинная мудрость. И в этом же сокровенное послание автора — верней, коллектива вымышленных авторов, собранных А. Давыдовым под одной обложкой. И так из фрагментов с разными «ипостасями» сложилась общая история философствуюшего субъекта, собирательного «литер эго».
Для сравнения рассмотрим два произведения: «Пиковая дама» и «Сердце ангела» Алана Паркера. В пушкинской повести несомненно присутствует злокачественный мистицизм, но автор не проповедует его, а напротив, разоблачает. Вообще это повесть в хорошем смысле морализаторская, там присутствует ненарочитое нравоучение: обличается прежде всего страсть сребролюбия, остудившая сердце Германа, и те зловещие силы, которые посредством условно-демонического символа — пиковой дамы, демоницы — приводят антигероя к погибели.
Нечто похожее по интенции и у Паркера. Путь киногероя подобен алхимическому метаморфозу: он приходит к самопознанию, но не богоугодным путем, а через злотворство под руководством самого Луи Софьера, и момент откровения правды, когда несчастный частный детектив Гарри Энджел вдруг постигает, чем же он стал на самом деле, оказывается погибельным. А все потому, что некогда он, в своей ветхой шкуре будучи джазменом, заключил сделку с Люцифером, а потом вздумал перехитрить его, отца лжи, чтобы уклониться от выполнения контрактных обязательств. Однако ж дьявол посрамляет своего недобросовестного подрядчика, и тот опускается на лифте в подземку — ад поглощает его! Нельзя заигрывать с сатаною, как поступил в молодости этот злополучник, и не осатанеть. Невозможно в этом неравном противостоянии не проиграть жизни вечной… Ничего подобного у А. Давыдова нет.
В творениях А. Давыдова считывается и философский дискурс. В этой своей модальности его тексты как бы скрытые трактаты (так здание соотносится с поэтажными чертежами). И повести, и поэмы одновременно — таковы уж его смысловые контрапункты. Но главное, у него есть, как думаю, камертон истины или надзвездный компас, что не допускает сбиться с пути, даже когда курс в небо становится вдруг курсивным. И это потому, что его небесный путеводитель — один из молитвенников его — блж. Августин, еп. Иппонский. Предполагаю, святитель молился об авторе, как все святые отцы молятся о внимательных читателях своих. И молитвы его не втуне.